— Ежели вамъ, ваша милость, теперь часика на два прикурнуть и освжиться, то мы часу въ шестомъ все-бы успли еще на выводковъ създить, — говорилъ онъ.

— Плевать. Успется… — отмахивался Петръ Михайлычъ.

Егерь пробовалъ гнать всхъ мужиковъ и бабу, но т не шли. Не уходили и двушки, требуя отъ Петра Михайлыча разсчета за псни, но тотъ не давалъ и кричалъ:

— Пойте! Пойте веселую! Разсчетъ къ вечеру! Да что-жъ вы такъ-то? Танцуйте кадриль, пляшите.

— Да вдь плясать-то, Петръ Михайлычъ, надо подъ гармонію, а гармониста нтъ, — отвчала Аришка. — Вотъ ежели-бы Калистрата намъ позвать. Ужъ онъ куда лихъ на гармоніи!..

— А гд Калистратъ? Кто это такой Калистратъ? — спрашивалъ Петръ Михайлычъ.

— Онъ кузнецъ, онъ теперь въ кузниц.

— Стаканъ! Волоки сюда Калистрата!

— Дементья надо, а не Калистрата. Калистратъ теперь на работ. Онъ даве мн переднюю ногу у коня подковывалъ, а теперь тарантасъ доктору чинитъ.

— Ну, вотъ… Поди, ужъ починилъ давно. Что намъ Дементій?.. Дементій только пискаетъ на гармоніи, а Калистратъ настоящій игрецъ, — стояла на своемъ Аришка.

— Не пойдетъ, говорю теб, Калистратъ отъ работы.

— Полно врать-то теб! Посулить ему за полдня рабочаго сорокъ копекъ, такъ въ лучшемъ вид пойдетъ.

— Калистрата сюда съ музыкой! Живо! — стучалъ Петръ Михайлычъ кулакомъ по столу. — Стаканъ! Что такая моя окупація?

Мужикъ Степанъ побжалъ за Калистратомъ и черезъ четверть часа вернулся съ нимъ. Калистратъ — молодой парень съ серебряной серьгой въ ух, какъ былъ на работ въ закопченой рубах и опоркахъ на босую ногу, такъ и явился на пиръ съ гармоніей. Онъ заигралъ какую-то псню, двушки заплясали передъ столомъ французскую кадриль, состоящую впрочемъ только изъ первой фигуры, повторили эту фигуру раза четыре, но тутъ Петръ Михайлычъ, сначала подпвавшій подъ музыку, сталъ клевать носомъ и наконецъ, сидя у стола, заснулъ, положивъ на него руки, а на нихъ голову. Двушки, услыша храпъ, стали будить Петра Михайлыча, онъ не просыпался.

— Петръ Михайлычъ! Что-жъ вы? Проснитесь! — трясла его за рукавъ Аришка.

Петръ Михайлычъ не откликался и былъ недвижимъ.

— Довольно, что-ли, Петръ Михайлычъ, пть и танцовать? Ежели довольно, то пожалуйте намъ разсчетъ и тогда мы по домамъ поидемъ.

— Прочь! Чего вы его будите? Дайте покой! Видите, человкъ измаялся. Не пропадутъ ваши деньги. Посл за ними придете, — вступился за него егерь.

— Да онъ забудетъ потомъ объ насъ и пропадетъ у насъ все пропадомъ. Петръ Михайлычъ! Ваше степенство!

— Не вороши, теб говорятъ! Никогда онъ не забудетъ, а забудетъ, такъ я напомню. Сколько тутъ васъ? Пять душъ?

— Да онъ, голубчикъ Амфилотей Степанычъ, тверезый-то по двугривенному насъ разсчитаетъ, а отъ пьянаго мы отъ него по полтин можемъ взять. Пьяный онъ щедре.

— Не таковскій онъ человкъ. Человкъ онъ обстоятельный, купецъ надежный, а не шишгалъ какая-нибудь, у него два дома въ Питер. Что скажу, то и дастъ.

— Такъ ты, голубчикъ, похлопочи, чтобы по полтин… Вотъ насъ пятеро, такъ чтобы два съ полтиной. Двугривенничекъ мы теб отъ себя за труды дадимъ, — упрашивали двушки.

— Ладно, ладно. Убирайтесь только вонъ.

— Когда приходить-то?

— Вечеромъ, вечеромъ приходите. Вечеромъ я его разбужу.

— Ахъ, какая незадача! За грибы получили, а за псни такъ и не посчастливилось, — съ сожалніемъ говорили двушки, уходя съ огорода.

— Мн тоже съ него за полдня получить, — бормоталъ кузнецъ Калистратъ. — Меня отъ работы оторвали. Ты скажи ему, чтобъ два двугривенныхъ…

— И мн за рыбу шесть гривенъ… — прибавилъ одноглазый мужиченко. — Ты напомни ему, Амфилотей Степанычъ. Да не дастъ-ли онъ рубль? Вдь онъ проснется, такъ не будетъ помнить, что за шесть гривенъ сторговался.

— Все, все до капельки получите вечеромъ, убирайтесь только вонъ!

— Ты похлопочи, говорю я, чтобъ рубль-то… Можетъ статься онъ забудетъ. А я тебя за это потомъ двумя стаканчиками съ килечкой…

— Проходите, проходите. Нужно-же дать человку покой! — гналъ всхъ егерь. — Степанъ! Помоги мн Петра Михайлыча оттащить отъ стола и положить вотъ тутъ на коверъ подъ дерево.

Егерь и мужикъ бережно подняли охотника, поволокли его и, какъ кладь, положили на коверъ подъ вишню, сунувъ ему подъ голову подушку.

— Ну, прощайте, родимые. Пойду я… — уходила съ огорода баба. — Я довольна. За ягоды три гривенника получила и пива напилась въ волю, — пробормотала она.

Кузнецъ Калистратъ шарилъ по столу и допивалъ изъ недопитыхъ бутылокъ пиво. Найдя подъ столомъ непочатую бутылку, онъ хотлъ унести ее съ собой, но егерь отнялъ ее.

— Да вдь теб еще останется. Чего ты жадничаешь! — сказалъ ему Калистратъ. — Вонъ еще три непочатыя бутылки стоятъ.

— Проваливай, проваливай! Я жалованье получаю и приставленъ, чтобы охотничье добро стеречь. Вдь ужъ и такъ налакался досыта.