По словам Ферри, у Дюма, когда ему сказали, что провозглашена республика, «по щекам потекли слезы», а от горя или радости, Ферри не разъяснил. Что тут неясного, конечно от радости? Да, наверняка был растроган, но… Он столько раз все это видел: побежали, закричали, провозгласили, постреляли, попели «Марсельезу» — и посадили себе на шею нового короля, умудрясь выбрать самого недостойного; тех, кто делал революцию, задвинули, в выигрыше один непотопляемый Тьер… А теперь вообще все ужасно, пруссаки взяли город в кольцо, Гамбетта на воздушном шаре облетал провинции, пытался собрать армию — нет армии… В суматохе всем было не до Дюма, Гюго, примчавшийся в Париж 5 сентября, даже не знал, что старый друг здесь. 12 сентября Мари повезла отца к брату в Пюи, близ Дьеппа. Вильмесан: «Болезнь погасила его мозг, как парализовала тело… Несчастный больной человек, которого привезла дочь, с помощью служащих железной дороги был помещен в вагон первого класса. Его бессмысленный взгляд говорил, что он не сознает, куда его ведут и что он делает. Все духовное в нем угасло…» Дюма-сын утверждал впоследствии, что отец, выйдя на перрон в Дьеппе, сказал: «Я приехал к тебе умирать». Кому верить? Александр Дюма-младший боялся всякого неприличия; «выживший из ума» отец — неприлично, отец, произносящий трогательные фразы, — совсем другое дело. Как писал Ферри со слов того же Дюма-сына, больному отвели комнату с видом на море, немного двигаться он мог, в первый месяц его в кресле возили на пляж, потом стало слишком холодно. Дела на фронте были плохи, пруссаки вот-вот войдут в Дьепп, нотариус Шарпийон помог спрятать кое-какое имущество, а также рукописи и завещание Дюма (после войны он отдал документы руанскому нотариусу д’Эте). 28 ноября 1870 года Дюма не смог подняться, сын вызвал сестру, та приехала. В ночь на 5 декабря у Дюма случился второй (как минимум) инсульт, и вечером он умер. Хоронили его 8 декабря на кладбище при церкви в Невиль-ле-Дьепп, директор «Жимназ» Адольф Монтиньи произнес надгробное слово. Гюго узнал о смерти друга из немецких газет.

И это — все о его последних месяцах?! Нет-нет, мы не прощаемся, только прежде мы должны узнать, как в романе, чем все кончилось, кто победил, что стало с ними — королями, политиками, мушкетерами, ведь для него это было так важно… На выборах в Национальное собрание 8 февраля 1871 года победили монархисты — 416 депутатов; «третья партия» (там Тьер) — 72, умеренные республиканцы (Жюль Фавр, Жюль Греви) — 112, радикальные республиканцы (Гамбетта, Гюго, Гарибальди, Луи Блан) — 38 депутатов. Как, почему?! Во-первых, в большинстве департаментов (оккупированных) была запрещена агитация, во-вторых, водораздел пролег по единственному вопросу: мир или продолжение войны (28 января было заключено перемирие); кто за мир, тех и выбирали, а Гамбетта был за войну. Тьер был за мир, против крайностей, лавировал — и 17 февраля был избран президентом. Луи Наполеон умер в Англии в 1873 году. Герцог Шартрский, сын Елены Орлеанской, после падения империи вступил в армию, стал кавалером ордена Почетного легиона, но в 1886 году как член Орлеанского семейства был вычеркнут из списка военных. Мишле, узнав о капитуляции Парижа, перенес инсульт, продолжал писать, умер в 1874 году, его похороны вылились в республиканскую демонстрацию. Барро, который придумал митинги-банкеты, в 1872 году стал вице-спикером парламента, на следующий год умер. Гамбетта так и не стал президентом, но до конца жизни (1882) был в парламенте и отстаивал республику. Гюго был всеми почитаем, обласкан, богат, в 1876 году избран в сенат и умер в 1882 году при президенте Жюле Греви. Гарибальди в парламенте подвергался оскорблениям, подал в отставку, последние годы провел на Капрере, умер почти одновременно с Гюго. Папа Пий IX, который не любил Дюма, в 1871 году был лишен светской власти, не признал Италию и заперся в Ватикане; его преемники вели себя так же, пока не поладили с Муссолини. Из двоих мушкетеров, переживших Дюма, первый, Бастид, с 1851 года жил частной жизнью и умер в 1879 году. Этьен Араго ненадолго стал мэром Парижа, потом был куратором Люксембургского музея и умер в 1892 году — в 90 лет. Мари Дюма-Петель умерла бездетной в 1878 году. Ее брат в 1874 году был избран в академию, овдовел в 1895 году, снова женился и через несколько месяцев умер. У его дочери Жанин детей не было, а у Колетт было два сына, один из них, Александр Липманн, — трехкратный чемпион Олимпийских игр по фехтованию. Микаэла, дочь Эмили Кордье, не оставила потомков. Как-то скучно, за исключением того, что правнук Дюма стал фехтовальщиком… Никто из потомков не занимался тем, что интересовало предка?

Когда 10 мая 1871 года заключили мир ценой Эльзаса и Лотарингии и пятимиллиардной контрибуции, Париж восстал. Одним из участников Парижской коммуны был Анри Бауэр, сын Дюма, которого тот не признал, не воспитывал и, быть может, даже не видел. Он учился на юридическом факультете, был политактивистом, незадолго до краха империи сидел в тюрьме, после подавления коммуны был опять арестован и сослан в Новую Каледонию. Президент Греви его помиловал, с 1878 года он жил во Франции, стал журналистом, критиком. «Весь Париж» его знал, его описывали как «красивого гиганта с гривой кудрей», вспыльчивого, добродушного, обожавшего молодежь; либерал до мозга костей, он бился за права обиженных — женщин, гомосексуалов, евреев, негров; пацифист по убеждениям, всегда был готов схватиться за оружие. Он умер в 1915 году при самом прогрессивном президенте до Второй мировой войны — Анри Пуанкаре. У него было два сына, один — Жерар Бауэр (1888–1967) — стал писателем, членом Гонкуровской академии, лауреатом всевозможных премий. Гены не пропадают зря…

Судьба главной героини Дюма — Республики — складывалась непросто. Монархисты в парламенте давили, в 1873 году Тьер подал в отставку, рассчитывая, что ее не примут, но просчитался. Сменивший его маршал Мак-Магон готовил почву для монархии, отовсюду изгонял республиканцев, поощрял духовенство, но монархисты не смогли столковаться о кандидатуре нового короля, и в 1875 году парламент большинством (всего в один голос) принял конституцию, утверждавшую республику. В 1876 году на первых выборах после империи неожиданно для власти победили умеренные республиканцы (Тьер был избран, ждали его нового возвышения, но он умер); Мак-Магон дважды разгонял нижнюю палату, пытался совершить переворот, возмущенные горожане не позволили. В 1879 году президентом стал республиканец Греви, при котором приняли законы об обязательном светском обучении, отмене цензуры, избрании мэров небольших городов. Оказалось, что так жить совсем не страшно, и о монархии стали забывать. Потом было много всякого — плохие и очень плохие президенты, скандалы, покушения, коррупция, позор Виши — но тиранической власти одного человека, который правит, пока его не свергнут, больше никогда не было…

В 1872 году прах Дюма перезахоронили в Вилле-Котре; Гюго в те дни писал его сыну: «Александр Дюма из тех людей, которых можно назвать сеятелями культуры; он оздоровляет и укрепляет дух необъяснимым, веселым и сильным светом; он оплодотворяет души и умы; он рождает потребность в чтении, он взрыхляет человеческую почву и засевает ее…» В 1883 году ему поставили памятник на площади Мальзерб (ныне Катру) по проекту Гюстава Доре: Дюма сидит на горе книг, у подножия — д’Артаньян и трое молодых людей с книгами. В 1906 году там же поставили памятник Дюма-сыну, а в 1913-м — Дюма-деду. Последний фашисты снесли, но в 2009 году его восстановили, а копию установили, как хотел Дюма-отец, на Гаити. В 2002 году Жак Ширак издал указ о переносе праха Дюма в Пантеон, в одну крипту с Гюго и Золя. Мишель Леви посмертно опубликовал «Сотворение и искупление», издательство Калман-Леви выпустило академическое собрание сочинений, но работы Дюма продолжают находить — процесс, вероятно, бесконечный. Кредиторы продолжали его преследовать и мертвого, предъявляя иски аж до 1934 года… Но что же он сам, что было с ним осенью 1870 года?

Об этом не известно почти ничего. Моруа: «Вскоре больной почти перестал говорить. Он не страдал, он чувствовал, что его любят, и больше ничего не желал». Господи, откуда нам знать, чего он желал?! Дюма-сын рассказал о последних днях отца (в основном в письмах к Ферри и Жорж Санд), но доверять ему следует осторожно. По его словам, отец много спал, иногда играл с внучками, если разговаривал, то о прошлом, навещал его Монини, директор местной гимназии; был слаб, но умиротворен. Из письма художнику Шарлю Маршалю: «…он совершенно не страдал… Разум, даже остроумие не изменили ему до конца. Он высказал много интересных мыслей… Однажды, поиграв с детьми в домино, он сказал: „Надо бы что-нибудь давать детям, когда они приходят играть со мной, — ведь это им очень скучно“. Живущая у нас русская горничная преисполнилась нежности к этому тяжелому больному, неизменно улыбчивому и доброму, который был беспомощен, как ребенок… Отец отдыхал на лоне природы и в лоне семьи, видя перед собой безбрежное море и безбрежное небо, а вокруг себя — детей… Наконец-то он чувствовал себя счастливым в этой покойной и уютной обстановке, которая столь редко встречалась ему в его рассеянной и расточительной кочевой жизни, что он наслаждался ею всем своим существом… Всякий день он находил веселые или трогательные слова…» О дне смерти: «…мой отец скончался, вернее — уснул, так как он совершенно не страдал. В прошлый понедельник, днем, ему захотелось лечь; с этого дня он больше не хотел, а с четверга уже не мог вставать. Он почти беспрерывно спал. Однако когда мы обращались к нему, он отвечал ясно, приветливо улыбаясь. Но с субботы отец стал молчалив и безразличен. С этого времени он всего один-единственный раз проснулся, все с тою же знакомой Вам улыбкой, которая ни на секунду не покидала его. Только смерть могла стереть с его губ эту улыбку». И, разумеется, больной перед смертью изъявил желание исповедаться — правда, когда священник пришел, он был без сознания.

Этими трогательными рассказами младший Дюма хотел опровергнуть слухи о сифилисе (для которых сам дал повод) и о том, что у отца было «размягчение мозга». Но Мелани Вальдор он писал иначе: «Мой отец и больше и меньше болен, чем говорят, его тело выздоравливает, но разум в потемках; лишь на мгновения из этого сплошного облака появляется сияющая звезда, какой он был прежде. Жизнь для него лишь механическая функция; он не страдает, не понимает своего состояния, он счастлив и весел. Все его развлекает, ничто его не интересует. Он узнает людей, но сразу же их забывает. Ничто не задерживается больше в этом мозгу. Где был гранит, теперь только песок…»

Это больше похоже на правду и укладывается в картину ишемического инсульта с поражением правого полушария, при котором возможна эйфория и частично сохранены сознание и речь; такой больной живет, не вполне отдавая себе отчет, где и когда, лучше помнит давние события, чем недавние. Так в чем мы подозреваем Дюма-сына? Что он на самом деле морил отца голодом и держал в подвале? Боже упаси! Но все же есть сомнения в том, что больной был так уж безмятежно счастлив и ничем не интересовался. Больных (хоть чем) в те времена запрещалось «волновать», поэтому сын не только не передавал отцу писем, но и не упоминал о них. Микаэле: «Мадемуазель! Я получил те три письма, которые Вы написали моему отцу и которых я не мог ему передать, поскольку Вы говорите там о его болезни, а мы (елико возможно) скрываем от него, что он болен. То ласковое имя, каким Вы его называете, доказывает, что Вы любите его со всей силой, на какую способен человек в Вашем возрасте, и что он был привязан к Вам. Впрочем, мне кажется, что я несколько раз видел Вас у него, когда Вы были совсем маленькой… Я взял на себя труд сообщить Вам о его состоянии, так как сам он не в силах этого сделать. Он был крайне тяжело болен. Теперь ему немного лучше… Если он поправится настолько, что сможет читать присылаемые ему письма, я Вас извещу об этом…» Из этих же соображений ему не говорили о том, что кругом происходит.