– Холосый каспадин, купи твоя детка коску. Все мыски дома нету, – улыбнулся ему узкоглазый продавец, показывая плюшевого полосатого кота с шелковым бантом на шее.

Серж не понимал, зачем он оказался на рынке, кто и куда увлекает его, нанося мягкие направляющие удары. Он испытывал болезненное безволье, странное непротивление, наркотическую расслабленность. Окружавший мир казался миражом. Плюшевый лев с зелеными стеклянными глазами вдруг высунул алый, окруженный паром язык. А в махровом халате померещилось млечное женское тело, и соски на морозе казались фиолетовыми сливами.

Ему чудилось, что за рядами прилавков, за висящей занавеской платьев, ковров, полотенец, скрывается потаенная жизнь. Он видел, как в свете костра люди в халатах и тюбетейках режут барана, и кровь из рассеченного горла хлещет в медный таз. Видел удалявшуюся в глубину узкую улочку с разноцветными китайскими фонариками, и китаец, впряженный в двуколку, везет молчаливого господина в черном цилиндре. И все это сопровождается музыкой, едва различимой, будто ветер приносит заунывные звуки барабанов и флейт, и под эти звуки алая струя из бараньего горла омывает темную медь, и мелькают желтые деревянные спицы китайской двуколки.

Подобные состояния были ему знакомы. Предвещали творчество. Были навеяны таинственными, витавшими в мире силами, которые вселялись в него, убаюкивали разум, усыпляли волю. Расширяли разум, куда вдруг слетались воспоминания и случайные образы, создавая фантастический мир. Преображали обыденные картины в драгоценные панорамы, многомерные витражи, где музыка истекала из цвета, а цвет порождал радуги музыкальных звучаний. Темная струйка, которая влилась в его кровь, была ядом ужалившей невидимой змейки. И этот наркотический яд рождал галлюцинации.

Странным образом он оказался в густой толпе восточного рынка Хомедия в Дамаске или на Гранд-базаре в Стамбуле. Сквозь стеклянную кровлю падало оранжевое солнце, и лавки в сумерках казались отпечатками этого смолистого, как расплавленная канифоль, света. Разноцветные кальяны стояли рядами, как стеклянные гуси, вытянув шеи. Продавец, сладко зажмурив глаза, тянул из мундштука пахучую струйку. Рябило в глазах от медной посуды – пузатых кувшинов, нежных, с узкими горловинами ваз, огромных чеканных чанов, сияющих самоваров и чайников. В антикварной лавке висели старинные сабли, кривые ятаганы, длинноствольные, с большими курками пистолеты. Торговец восточной мебелью любовно отирал куском синего бархата столы, инкрустированные перламутром, оглаживал резные скамеечки, на которых удобно сидеть в тени жасминового куста, поднося ко рту пиалу душистого чая, слыша дремотное воркование фонтана.

– Салям, – поймав его взгляд, поклонился ему торговец.

Серж упивался пластикой восточных изделий, орнаментом ковров, метущимися вихрями арабской вязи на застекленных картинах с изображениями мусульманских святынь. Руководство телеканала поручило ему оформить студию, где замышлялась программа «Исламский час». Выполняя поручение, он приехал в Стамбул, чтобы напитаться духом Востока. Толкался по рынкам, наслаждался зрелищем Босфора с проплывавшими кораблями, с туманными нитками парящих мостов.

Но кончились ювелирные лавки с золотыми перстнями и браслетами, гроздья яшмы и бирюзы, гирлянды костяных и каменных четок. И он снова оказался на московском морозе под розовым небом.

Рынка не было, а черная, словно посыпанная пеплом земля уходила вниз, образуя провал. Воронка ввинчивалась в глубину, словно огромный туманный карьер. Вдоль стен, сжимаясь книзу, кружилась спираль дороги, и по ней вверх и вниз двигались люди – катили тачки, толкали вагонетки. Слышался неумолчный гул, скрежет, подземные глухие удары. Шло строительство. Казалась, строится Вавилонская башня, опрокинутая в центр земли.

Серж спускался по серпантину, глядя в изможденные лица строителей. На них были тюремные робы, ноги схвачены кандалами, руки прикованы к тачкам. Серж шел не сам, а его понукали невидимые погонщики, тянули вниз незримые канаты. Привели на дно котлована и поставили на краю бесформенной черной щели.

Дыра уводила в бездну. Ее края казались мягкими, телесными, в темных морщинах и складках, покрытых блестящей слизью. Щель дрожала и трепетала, сжималась и расширялась, словно в глубине пробегала судорога, и оттуда исходило теплое зловоние утробы. Казалось, в глубине шло пищеварение, непрерывный распад, извергались газы, истекало липкое вещество.

Серж в страхе смотрел на эту скважину в центре Москвы, уводившую вглубь земли, откуда неслись неясные урчания и всхлипы. Что-то набухало и лопалось, хлюпало и струилось. Его влекло заглянуть в эту пугающую глубину, где мерцали тусклые вспышки, летали туманные отблески, и все говорило о потаенной жизни, непознанной и ужасной, наполнявшей чрево Москвы.

Серж приблизился к краю, чувствуя, как скользят его ноги по слизистой оболочке. Его затягивало в глубину, неодолимо засасывало в черное трепещущее влагалище.