Мы поговорили о причинах трагедии, произошедшей со мной. Вся моя вина заключалась в том, что я выступала за право девочек на образование. На этом основании талибы объявили, что меня нельзя считать истинной мусульманкой. Меж тем ислам не имеет ничего против того, чтобы женщины учились наравне с мужчинами. Таким образом, я стала жертвой невежества.

После того как я начала говорить, доктор Джавид вновь принес мне мобильный телефон для разговора с родителями. Я боялась, что они испугаются, услышав мой охрипший голос.

– Ты узнаешь меня? – первым делом спросила я отца.

– Конечно, – ответил он. – Твой голос ничуть не изменился, разве что стал красивее. Как ты себя чувствуешь?

– Нормально, – ответила я. – Только голова очень болит. Иногда боль просто невыносимая.

Услышав это, отец очень встревожился. Думаю, когда разговор закончился, голова у него болела сильнее, чем у меня. Все наши последующие телефонные разговоры он начинал с вопроса:

– Как твоя голова, не стала болеть меньше?

– Уже почти не болит, – неизменно отвечала я.

Мне не хотелось расстраивать отца, и я не жаловалась, хотя уколы в шею были очень болезненны.

– Когда ты приедешь? – задавала я вопрос, который волновал меня сильнее всего.

Но родители по-прежнему жили в гостинице при госпитале в Равалпинди. Никаких известий о том, когда им разрешат прилететь в Бирмингем, не поступало. Мама была в таком отчаянии, что даже собиралась объявить голодовку. Отец рассказал о ее намерении начальнику службы безопасности госпиталя. Тот понял, что это не пустые угрозы. В тот же день родителям сообщили, что они могут ехать в Исламабад.

– Ты молодчина! – сказал отец маме. – Я считал, что мы с Малалой – опытные бойцы. Но ты лучше меня знаешь, как добиться результата!

В Исламабаде родители поселились в отеле «Кашмир», предназначенном для членов парламента. Там тоже соблюдались строжайшие меры безопасности. Когда отец захотел побриться и попросил пригласить парикмахера, ему сказали, что при бритье обязательно будет присутствовать полицейский. По всей вероятности, он должен был помешать парикмахеру перерезать своему клиенту глотку.

Но по крайней мере, теперь у родителей были мобильные телефоны, а значит, связь с миром. Доктор Джавид, пытаясь дозвониться отцу и сообщить, в какое время тот может поговорить со мной, часто слышал короткие гудки. Линия постоянно была занята, потому что отец разговаривал практически беспрерывно. Тогда я вспомнила мобильный номер мамы, состоявший из одиннадцати цифр. Доктор Джавид был поражен тем, что моя память так быстро восстановилась. Но когда мы наконец связались с родителями, выяснилось, что вопрос об их приезде по-прежнему остается открытым. Доктор Джавид никак не мог понять, в чем состоит загвоздка. Родители пребывали в полном неведении на этот счет. Доктор Джавид пытался пустить в ход свои связи, но ему объяснили, что решением этой проблемы занимается не военное, а гражданское руководство.

Позднее мы узнали всю подоплеку. Вместо того чтобы посадить родителей на первый самолет до Бирмингема, где их с нетерпением ждала больная дочь, министр внутренних дел Рехман Малик нарочно тянул время, рассчитывая полететь вместе с ними и дать пресс-конференцию в госпитале. Приготовления к такому событию занимали много времени. Кроме того, министр хотел убедиться, что родители не попросят в Великобритании политического убежища, поставив тем самым в неловкое положение правительство Пакистана. В конце концов он спросил у них напрямик, не имеют ли они подобного намерения. Подозрения министра были совершенно безосновательны. Мама понятия не имела, что такое политическое убежище, а отцу подобные мысли даже в голову не приходили.

В отеле «Кашмир» моих родителей навестила Сонья Шахид, мать Шизы, давнего друга нашей семьи, когда-то устроившего школьную поездку в Исламабад. Сонья была уверена, что родители давно находятся в Бирмингеме, рядом со мной. Узнав, что они до сих пор в Пакистане, она была поражена. Еще больше она удивилась, когда узнала, что родителям изо дня в день повторяют, что на рейс до Бирмингема нет билетов. Она принесла им кое-какую одежду, так как все их вещи остались в Мингоре, и дала телефон офиса президента Зардари. Отец позвонил по этому номеру и оставил сообщение. Тем же вечером президент перезвонил ему и пообещал, что они смогут вылететь ко мне в самое ближайшее время.

– Я знаю, что это такое – жить в разлуке с детьми, – сказал он, намекая на годы, которые провел в тюремном заключении.

Когда отец сообщил мне, что через два дня они с мамой будут в Бирмингеме, я позволила себе одну лишь просьбу.

– Привезите мне сумку с учебниками, – взмолилась я. – Я понимаю, у вас нет времени ехать за ней в Сват. Но ты можешь купить мне новые учебники. Они мне очень нужны, ведь в марте в нашей школе будут экзамены.

Несмотря ни на что, я мечтала снова стать первой ученицей в классе. Больше всего я хотела получить учебники физики и математики, ведь эти предметы давались мне труднее всего, и мне не терпелось начать заниматься.