Идут они, плачут,

несут паны есаулы

казацкую сбрую:

литой панцирь порубленный,

саблю золотую,

три тяжелые рушницы

и три самопала...

На оружье... казацкая

кровь позасыхала.

Ведут коня вороного,

разбиты копыта...

И седельце казацкое

платочком покрыто.

Сестрица бога Аполлона!

Когда б случайно вы хоть раз,

старушка, навестили нас

и, как бывало во дни оны,

возвысили б свой божий глас

до оды пышно-величавой,

Я тоже начал бы, пожалуй,

особ высоких воспевать.

А то, уж если вам сказать

чистосердечно, по-простому,

мне надоели мужики,

покрытки все и барчуки;

хотелось бы мне сбить оскому

на главах батюшек-царей,

на всех помазанниках божьих...

Да не решусь, а коль поможешь,

покажешь мне, как тех гусей

ощипывать, то я, быть может,

за чуб схвачу рукой своей

святопомазанников этих.

Покиньте же святой Парнас,

побудьте здесь, на грешном свете,

и старенький свой божий глас

возвысьте, тетенька. И складно

и ладно, ну хотя бы раз,

хоть на минуту напоказ

всех венценосцев выставляя

и ничего не пропуская,

о них расскажем. В добрый час

начнем, советчица родная!

Безлюдно и тихо в Иерусалиме.

Врата на запоре, как будто в дома

Давидова града, что богом хранимы,

чума ворвалася. Но то не чума;

еще пострашнее лихая година

сошла на Израиль: царева война!

Собравши немощные силы,

князья царевы, весь народ,

закрывши в городе кивот,

на поле брани выходили,

на поле бились, сиротили

своих покинутых детей.

А в городе младые вдовы

в светлицах плачут, чернобровы,

от малых чад своих очей

не отведут они. Пророка

и ненавистного царя,

клянут Давида-главаря.

А он, уперши руки в боки,

по кровле кедровых палат

в одеждах пурпурных гуляет,

как кот на сало, взор бросает

на Гурия-соседа сад.

Там под деревьями в прохладе,

в своем веселом вертограде,

Вирсавия купалася,

как Ева средь рая,

Гурия жена, царева

раба молодая.

Купалася тихо-смирно,

грудь белую мыла,

своего царя святого

ловко окрутила.

На улице смерклось. И, тьмою объятый,

тоскует и дремлет Иерусалим.

Давид, как безумный, царские палаты

меряет шагами... Властитель проклятый

себе говорит: «Я... Нет, мы повелим!

Я царь над всем народом божьим!

И сам я бог моей земли!

Я — все!..» Давиду позже

рабы трапезу принесли,

внесли сикер — питье хмельное,

и царь сказал, чтобы в покои

рабы рабыню привели

к нему. И как бы ненароком

к святейшему царю-пророку

сама Вирсавия пришла,

откушала, питья хмельного

с пророком выпила, пошла,

чтоб после ужина такого

прилечь с царем. А Гурий спал.

Ему, бедняге, и не снилось,

что втайне от него творилось,

что из дому Давид украл

не золото, не серебро,

а лучшее его добро —

его Вирсавию украл.

А чтоб о том он не проведал,

Давид-пророк убил соседа.

И после перед целым светом

пролил слезу, обворожил

псалмом седого Анафана...

И, вновь веселый, снова пьяный,

с своей рабыней закутил.

Давид, святой пророк и царь,

не слишком был благочестивый.

Дочь у него была Фамарь

и сын Амон. Что тут за диво?

Бывает так и у святых,

да все ж не так, как у простых,

а вот как. Сын Амон счастливый,

красивый первенец царя,