Дом Леноры был достаточно просторен для двоих, пускай, троих, но не для бабки с дедом и папы с мамой, дяди Фрэнка и двоих детей, причем одна была младенцем и вопила. С годами переносить тесноту становилось все труднее, и Ленора, считавшая, что она выше всех в Лотусе, сосредоточила свое недовольство на девочке, рожденной «на улице». Стоило девочке войти, она хмурилась, стоило уронить ложку, споткнуться о порожек, у нее опускались углы рта, и то же самое, если расплеталась косичка. Ни одной оплошности не прощала девочке неродная бабушка, и всякий раз слышалось за спиной ее ворчание: «недаром в канаве родилась». Все эти годы Си спала с родителями на полу, на тонком тюфячке, немногим мягче половиц под ним. Дядя Фрэнк — на двух составленных стульях, а молодой Фрэнк — на задней веранде, на наклонной доске качелей, даже в дождь. Родители, Ида и Лютер, работали каждый на двух работах — Ида днем собирала хлопок или обрабатывала какие-нибудь другие посевы, а вечером на лесопилке подметала хибарки лесорубов. Лютер и Фрэнк работали в поле у двух плантаторов из соседнего Джеффри и были рады работе, от которой отказались другие. Большинство молодых ушли на войну, а когда она кончилась, не вернулись снова работать на хлопке, арахисе и на лесоповале. Дядя Фрэнк тоже ушел на войну. Он попал на флот, коком, и был рад, потому что не надо иметь дело со взрывчатыми веществами. Но его корабль все равно утонул, и мисс Ленора повесила в окне золотую звезду, словно это она, а не кто-то из прежних жен Салема была почтенной матерью-патриоткой, потерявшей сына. От работы на лесном складе Ида заболела астмой и умерла, но работа ее была не напрасной: после трех лет у Леноры они смогли снять дом у старика Шеперда, который каждую субботу утром приезжал за арендной платой.

Си помнила, какое облегчение и гордость испытывали они, оттого что у них собственный сад и собственные несушки. Семье этого было достаточно, чтобы чувствовать себя здесь как дома, и соседи могли наконец предложить им дружбу вместо жалости. Все они, кроме Леноры, были суровы, но отзывчивы. Если у кого-то был излишек перцев или капусты, они настаивали, чтобы Ида взяла. Была окра, свежая рыба из речки, лишние три ведра кукурузы и всякое разное — не пропадать же продуктам. Они охотно делились с чужими. Готовы были приютить пришлого, даже — и особенно — если он скрывался от полиции. Вроде того испуганного окровавленного мужчины: его вымыли, накормили и отвезли дальше на муле. Приятно было иметь свой дом, и чтобы мистер Хейвуд вставлял их раз в месяц в список для покупки нужного в магазине в Джеффри. Иногда он привозил детям книжки комиксов, жвачку, мятные подушечки бесплатно. В Джеффри были тротуары, водопровод, магазины, почта, банк и школа. А Лотус был на отшибе, без тротуаров, без водопровода — всего полсотни домов да две церкви, и в одной богомольные прихожанки учили чтению и арифметике. Си думала, что было бы лучше, если бы было больше книг, а не только басни Эзопа и Библия для детей — и намного, намного лучше, если бы ей позволили посещать школу в Джеффри.

Поэтому, думала Си, она и сбежала с подонком. Не будь она такой темной, выросшей в никчемном недогородишке, где не было ничего, кроме работ по дому да церковной школы, она такой бы глупости не сделала. И под надзором, под надзором, под надзором у всех взрослых, с восхода до заката, и в подчинении не только у Леноры, но у каждого взрослого в городе. Поди-ка сюда, девочка, тебя никто не учил шить? Да, мэм. Тогда почему у тебя так подол висит? Да, мэм. То есть нет, мэм. Ты что, помадой накрасилась? Нет, мэм. А чем тогда? Вишни, мэм, то есть ежевика. Ягоды ела. Ври больше. Вытри губы. Слезай с дерева, слышишь? Завяжи туфли, положи свою куклу тряпичную, возьми щетку, не сиди нога на ногу, ступай прополи сад, стой прямо, не смей огрызаться. Когда ей и другим девочкам исполнилось четырнадцать и они стали поговаривать о мальчиках, Си была избавлена от всяких приставаний из-за старшего брата, Фрэнка. Ребята знали, что она не про них. Вот почему, когда Фрэнк и двое его лучших друзей ушли в армию, она, как говорила Ленора, польстилась на первого же, кто носил брюки вместо комбинезона.

Звали его Принсипл, но он называл себя Принцем. Приехал из Атланты в гости к тете, смазливый парень, блестящие туфли на тонкой подошве. На девушек произвел впечатление его городской выговор и то, что они сочли искушенностью и богатым жизненным опытом. На Си — больше всех.

Теперь, поливая плечи водой, она в сотый раз удивлялась, почему не спросила хотя бы у тети его, с какой стати понесло его в эту глухомань, вместо того чтобы перезимовать в большом злом городе. Но она была беззащитна — ее будто носило в пространстве, где обитал прежде брат. Вот что значит иметь рядом с собой умного, твердого брата, который опекает тебя и защищает, — у самой ум взрослеет медленнее, думала она. Кроме того, Принц любил себя так беззаветно, что невозможно было усомниться в его убежденности. Так что если он говорил, что она красивая, она ему верила. Если говорил, что в четырнадцать лет она женщина, она ему верила. И если он сказал, что она нужна ему как жена, то на это ответила Ленора: «Не раньше, чем ты станешь законной». Что значит «законной», непонятно. У Исидры даже не было свидетельства о рождении, а до администрации округа — сто миль. Поэтому позвали его преподобие Олсопа, он их благословил, вписал их имена в громадную книгу, и они отправились домой к её родителям. Фрэнк ушел в армию, поэтому спали на его кровати, где и произошло большое дело, о котором предупреждали люди, иногда посмеиваясь. Оказалось, не столько больно, сколько скучно. Си думала, что потом будет лучше. «Лучше» — оказалось просто больше, и притом что количество увеличилось, приятным в этом была только краткость.

Такой работы, которую мог допустить до себя Принц, в Лотусе и окрестностях не было, поэтому он увез жену в Атланту. Си предвкушала блестящую жизнь в большом городе, и там, полюбовавшись несколько недель на то, как течет вода при одном повороте крана, на внутренность уборной без мух, на уличные фонари, которые светят дольше солнца и красивы, как светлячки, на то, как женщины в туфлях с высокими каблуками и в роскошных шляпах по два, а то и по три раза на дню рысят в церковь и обратно, и ошалев от красоты платья, купленного для нее Принцем, она узнала, что Принц женился на ней из-за машины.

Ленора купила подержанный универсал у Шеперда, домовладельца, и, поскольку Салем не умел водить, отдала свой старый «форд» Лютеру и Иде — с предупреждением, что они вернут его, если сломается универсал. Несколько раз Лютер давал Принцу «форд» для поездок на почту в Джеффри за письмами от Фрэнка или к нему, оттуда или туда, где располагалась его часть, — сначала в Кентукки, потом в Корее. Однажды, когда у Иды обострилась астма, он съездил в город за лекарством для горла. Принц получил доступ к машине, и это всех устраивало: он смыл с неё вековую дорожную пыль, заменил свечи и масло и никогда не сажал в нее мальчишек, которые просили прокатиться. Поэтому Лютер легко согласился, чтобы молодые поехали на ней в Атланту, — они обещали вернуть ее через несколько недель.

Не вернули.

Теперь она была совсем одна, сидела воскресным днем в цинковой ванне, спасаясь от жары, которая считается еще весенней в Джорджии, а Принц колесил по Калифорнии ли, по Нью-Йорку, бог весть, нажимая тонкой подошвой на педаль газа. Когда Принц предоставил ее самой себе, Си сняла комнату подешевле на тихой улочке — комнату с кухонными удобствами и оцинкованной ванной. С ней подружилась Тельма, жившая в большой квартире наверху, и, соединяя дружбу с грубоватыми наставлениями, пристроила судомойкой в мясном ресторанчике Бобби.

— Нет глупее дуры, чем деревенская дура. Ехала бы домой к родственникам.

Без машины? — Господи, думала Си. Ленора уже грозила, что велит ее арестовать. Когда умерла Ида, Си ехала хоронить ее на машине. Бобби позволил повару отвезти ее. Хоть и жалкие были похороны — самодельный сосновый гроб, никаких цветов, только две веточки жимолости, сорванные ею, — горше всего была брань и обвинения Леноры. Воровка, дура, бесстыжая, шерифу надо было про тебя сказать. Си вернулась в город и поклялась больше никогда не возвращаться. Слово сдержала, даже когда папа через месяц умер от удара.