– Погодка-то самая летная, Евгений Константинович. Знай наших! – Глава авиастроительной корпорации указал пальцем в синее небо, в котором понесутся серебристые гремящие вихри.

– Жаль, что не можем показать на площади подводную лодку. Колес не предусмотрели, вот беда! – шутливо сетовал глава судостроительной корпорации, здороваясь с Лемеховым.

Лемехов улыбался, шутил, чутко вслушивался, всматривался. После всех своих интервью, после выступления на съезде, после поездки в Сталинград, где толпа называла его президентом, он старался обнаружить новое к себе отношение. И казалось, что это новое, заискивающее отношение появилось.

Трибуны были полны. Ветераны в орденах и медалях. Военные атташе в экзотических мундирах. Именитые артисты и художники. Шумели, обнимались, целовались, позировали перед телекамерами. И вдруг затихли, разом повернулись все в одну сторону, к Мавзолею, который был занавешен огромным трехцветным полотнищем. Туда, к этому полотнищу, скрывавшему кристалл Мавзолея с мраморной инкрустацией «Ленин», прошли президент и премьер-министр. Оба невысокие, в темных костюмах, улыбаясь всем общей улыбкой, окидывали взором близкую трибуну. Лемехов старался поймать взгляд Лабазова, остановить этот взгляд на себе. Но тот обвел блуждающими глазами трибуну, одаривая своим вниманием сразу всех, и отвернулся. Ему поднесли кресло, и он сел. Рядом уселся премьер, и это вызвало на трибуне легкий ропот.

– Должно, не здоров, трудно стоять, – с сочувствием произнес старый генерал-лейтенант с потускневшим золотом на советских погонах.

– А Леонид Ильич Брежнев стоял весь парад, хотя ноги едва держали, – ответил ему генерал армии, который помнил десятки прежних парадов.

Площадь дышала, переливалась. Плотно, брусками, стояли войска. В их неподвижности была жизнь, нетерпение, готовность двинуться мощным потоком, волна за волной, пройти по брусчатке. Все ждали счастливой минуты, когда двинется этот рокочущий, блистающий вал.

Гулко, с мегафонным звоном, полетели над площадью команды. Линейные, вытягивая ноги, как журавли, блестя штыками, шли по струне вдоль площади, и брусчатка блестела, как черное стекло.

Грянул марш, бодро, бравурно. Из Спасских ворот появился черный, старомодный, великолепный в своей советской старомодности автомобиль, в котором стоял министр обороны. Навстречу покатился другой автомобиль, ветеран былых победных парадов. Две машины съехались в центре площади. Командующий Московским гарнизоном рапортовал министру обороны, и казалось, их автомобили приветствуют друг друга. Улыбаясь хромированными радиаторами, хрустальными фарами, черным солнечным лаком.

Лемехов любовался тем, как машины плывут вдоль недвижного строя. Звучал марш. Прерывался. Что-то бессловесно провозглашал министр. И ему в ответ, как эхо в горах, гремело лишенное слов приветствие, рокочущее, как камнепад, «Ура!».

Лемехову казалось, что он участвует в богослужении. Площадь была храмом, и все собравшиеся были участниками таинственной литургии, которая возможна только на этой священной, намоленной площади.

Министр обороны объехал войска, вышел из машины и приблизился к президенту. Тот стоял, невысокий, спокойный, принимая рапорт министра:

– Товарищ Верховный главнокомандующий!

Лемехов вдруг остро, в счастливом предчувствии, увидел себя на месте Лабазова. Ему, статному, широкоплечему, с волевым спокойным лицом, рапортует министр. Войска, затаив дыхание, с обожанием смотрят на своего президента. Площадь, мерцая брусчаткой, посылает ему тысячи стеклянных лучей.

Это восхитительное знание, доступное только ему, взволновало его. Он оглядывался, не угадал ли кто-нибудь в нем будущего президента. Но все внимали выступлению Лабазова. Старый генерал-лейтенант, чтобы лучше слышать, приложил ладонь к уху.

Речь Лабазова показалась Лемехову вялой и бесцветной, указывала на недостаток энергии, на болезнь. Площадь с войсками была чаша, переполненная пьянящей силой, а Лабазов казался блеклой чаинкой, случайно упавшей в этот жаркий настой.

Но уже гремел оркестр, пели трубы, грохотали барабаны, и первая «коробка», печатая шаг, двинулась по брусчатке во всем великолепии.

Шли офицеры академий, десантники, морские пехотинцы. Впереди командиры, ладонь у виска, страстно, жадно взирали на президента. Сверканье клинков, боевые знамена, прижатые к груди автоматы. Лица трепетали в порыве воли и преданности. Лемехов чувствовал сгусток страсти и силы, в котором исчезала отдельная судьба, превращаясь в слепое стремление, в готовность умирать, ломиться сквозь ревущую сталь. Под музыку маршей эти свежие, исполненные красы и бравады мужчины уходили на битву, и Лемехов шел вместе с ними, обреченный на смерть под гром барабанов.

Над этим майским парадом, как прозрачная тень, плыл другой, осенний парад сорок первого года. Лемехов чувствовал слезную связь этих двух парадов, шагал в маскхалате, уложив на плечо широкие лыжи, в снежные поля Дубосекова.

Он взглянул на Лабазова. Тот сидел на стуле, недвижный и безучастный. Казалось, его не трогали преданные лица, солнечные клинки, развеянные знамена. Он был погружен в свои внутренние переживания, быть может, чувствовал боль. Чужое воодушевление, яростная страсть тяготили его, и ему хотелось, чтобы все поскорей завершилось.