Ночью, засыпая в своей тесной каюте, Лемехов слышал металлический рокот двигателя, донные гулы воды. А также биение своего сердца, открытого огромному ночному миру. В этом мире, невидимые, живут города, туманятся континенты, дышат бессчетные людские жизни. Не ведают о нем, плывущем по реке к океану. Погружаясь в сон, он чувствовал, как в его душе взрастает неведомый стебель, пробивается иное бытие, на смену тому, что было сожжено и погибло. Этот стебель подобен множеству бессчетных стеблей, произрастающих из других человеческих душ, удаленных от него и неведомых. Все эти стебли стремятся к Творцу, любят его, хотят к нему прикоснуться. Эти стебли знают о существовании друг друга, ибо в каждом из них любовь к Творцу, и они сочетаются друг с другом через эту любовь.

Лемехов в своем одиночестве, среди ночной реки, чувствовал волшебную связь со всеми другими людьми, одновременно с ним посетившими эту землю. Он благодарил их за ту любовь, которой, любя их, он любил Творца. Благодарил Творца, любя которого он любил других.

Он тронул висящий на шнурке крест, тот, что подарил ему сирийский солдат среди обгорелых развалин. Он помнил смуглое молодое лицо, белоснежные зубы. Стал молиться о нем, чтобы тот оказался жив, чтобы на ужасной войне его не настигла пуля. Молитва летела через водяные просторы, через пространства ночной земли, и, он знал, достигла солдата, и тот улыбнулся во сне.

Лемехов засыпал, чувствуя тайное взрастание души. На железной палубе, на носу корабля сияла волшебная птица с драгоценным хвостом, похожим на радужное солнце.

Утром, выходя на палубу, он увидел Фросю. Она покидала каюту, где обитал гость Антон Афанасьевич. Простоволосая, оправляла платье. Заметив Лемехова, раздраженно повела плечом.

Теплоход, сбросив скорость, медленно причаливал к берегу. Река была огромной, солнечной, в бескрайнем блеске. Берег являл собой фантастические горы, которые разрубил громадный колун. Каждая гора казалась пятерней с торчащими каменными пальцами. Будто из-под земли торчали руки погребенных великанов. Застыли в предсмертной каменной судороге. У причала стоял серебристый танкер. По берегу ходили люди. Донесся смолистый запах дымка.

На палубу вышли Топтыгин и Антон Афанасьевич. Гость недовольно щурился на сверкающую реку, на расколотые горы, словно его пугали эти каменные пальцы, готовые сжаться в чудовищный хрустящий кулак.

– Пойдемте, Антон Афанасьевич, на берег, я вам подарок приготовил. – Глаза Топтыгина из-под косматых бровей довольно оглядывали реку, танкер, каменные, хватающие небо пальцы. Все это принадлежало ему. Всему он был хозяин. Всем этим потчевал именитого гостя. – Ты, Немой, забери на берег сумку с водкой, палатку, спальники, спиннинги. Вертолет тебя забросит на речку, там нас жди. И стол приготовь. А мы с Антоном Афанасьевичем через час прилетим и порыбачим до вечера.

Лемехов сгрузил с теплохода поклажу и стал ждать вертолет. Топтыгин помогал гостю спуститься по трапу. Лемехов увидел то, что Топтыгин называл подарком гостю.

На берегу, у подножья горы, напоминавшей расколотую пятерню, было построено декоративное стойбище. Торчали островерхие чумы. Перед ними стоял шаман, облаченный в рыжую хламиду, с блестками и костяными амулетами. Тут же находилась женщина в зеленоватом облачении, с множеством блестящих подвесок. Оба были немолоды, с желтоватыми якутскими лицами. Среди морщин на этих лицах проглядывала древняя усталость и покорность бог знает перед какой неодолимой волей, что поставила их среди бутафорских чумов на потеху заезжему люду. Каменная пятерня возносила над ними зазубренные пальцы. Не давала убежать, готовая схватить и водворить на место.

– Ну, давай, Никифор, пошамань вместе с женой, чтобы нашему дорогому гостю Антону Афанасьевичу помогали в дороге духи. – Топтыгин чуть подмигнул шаману, и тот устало опустил веки и снова поднял их над узкими печальными глазами.

Лемехов чувствовал эту печальную безысходность. Шаман и его жена напоминали пойманных птиц, которых поместили в неволю, подвергли дрессировке, заставили выступать перед публикой в цирке. И те смирились, принимали пищу из рук дрессировщиков, тайно тоскуя по воле.

– Ну, давай, Никифор, шамань!

Шаман Никифор затоптался, закружился на месте, затряс амулетами. Вместе с ним кружилась жена вокруг обложенного камнями костровища, где был набросан хворост. Гость Антон Афанасьевич пританцовывал в такт, насмешливо улыбался. Милостиво принимал подарок.

Шаман зажигалкой запалил хворост, прикрывая ладонями игривый огонек. Забормотал:

– Темный дух, улетай! Из горы улетай! Из реки улетай! Из тайги улетай! Из тундры улетай! Из неба улетай! Чтобы люди проплыли, прошли, пролетели, и ты от них отступи!

Шаман кружился вокруг огня, поворачивался на все стороны света, взмахивал руками, прогонял злого духа, как прогоняют назойливую муху. Жена повторяла его движения.

– Теперь буду просить добрых духов, чтобы они помогли тебе в дороге! – Шаман обратился к гостю, который наслаждался экзотическим зрелищем. – Повторяй за мной!

Он воздел руки к небу. Топтыгин и гость Антон Афанасьевич тоже воздели руки.

– Духи света, духи леса, духи реки, духи гор, духи ягод, духи рыб, духи птиц, дайте мне свою силу!