Кухня в «Такоме» квадратная, рабочие столы и холодильники — из нержавейки. Самый центр занимает стойка, уставленная белыми тарелками; мойка и участок гриля у дальней от входа стены, участок соте — напротив. Газовые плиты и духовки используются на обоих участках, следовательно, повара на гриле и повара-соте работают лицом друг к другу. С одной стороны двери стоит металлический стол для посуды, с другой — морозилка для десертов, жаровня и участок холодных закусок — наше с Пабло рабочее место. Окошко для выдачи блюд, рядом с участком соте, выходит в обеденный зал с крохотным баром. Собственно, бар у нас — одно название, по сути, всего лишь выгороженный в зале уголок. Так что, хоть «Таймс» пару недель назад и дала «Такоме» три звезды, обстановка здесь тянет скорее на забегаловку, пусть и дорогую, чем на изысканный ресторан. Закуску из голубятины под острым соусом по пятнадцать баксов за порцию вам подадут под музычку группы «Блюз Трэвелер» на всю катушку.

— Опаздываешь! — цедит Ноэль, когда я вползаю в кухню.

— Виновата. Больше не повторится.

Чтобы попасть к своему столику, мне приходится протискиваться мимо Ноэля. Я изо всех сил втягиваю задницу, стараясь не задеть его.

— Бурная ночка? — интересуется он сквозь зубы.

Я достаю ножи. Наверно, я двигаюсь как в замедленной съемке, потому что он повышает голос:

— Повторяю, ты опоздала, Лейла! А ну, давай пошевеливайся!

Я не отвечаю. В горле комок, но реветь я не буду. Я сильная. Пабло усердно крошит лук, прижав подбородком мокрое бумажное полотенце, чтобы не лить слезы.

— Qu'e te pas^o? — шепчет он, придвигаясь ко мне.

— Tuve un accidente.

— Estas bien?

— Bastante [10] , — заверяю я, пытаясь улыбнуться. Раскладываю ножи — овощной, рыбный и главный, достаю стальное точило. Я всегда завидовала ловкости, с которой повара точат свои ножи, и не сразу, но все же освоила эти быстрые движения вверх-вниз, из стороны в сторону. Теперь могу со знанием дела строить из себя профи. Вжик-вжик, свистит металл. Я успокаиваюсь, постепенно сосредотачиваюсь, с наслаждением представляю, что можно сотворить с Ноэлем хорошо наточенным ножом, и вдруг мой взгляд падает на нового парня.

Дэнни О’Шонесси, черт бы его побрал. Вот кого выбрал Ноэль на место повара соте. Я возненавидела этого О’Шонесси с первой минуты, и не только потому, что настроена ненавидеть любого мастера по соте.

Краснорожее, белобрысое чучело с торчащими «ежиком» волосами заходит, точнее говоря, бесцеремонно вваливается в кухню с таким видом, будто только что нюхнул кокса. Руки у него трясутся, лоб блестит от пота, в уголках рта — белые ошметки шелушащейся кожи, губы растянуты в ублюдочной ухмылке. И последний штрих к портрету — омерзительный фурункул на шее, прямо над ослепительно белым воротником халата.

Я до того убита, что Пабло кладет мне руку на плечо и утешает: «No te preocupas» [11] . Зато Ноэль, гений кадровых решений, предпочитающий видеть у себя на соте беглого зека-наркомана, а не «бабу-всезнайку», так откровенно наслаждается моим несчастным видом, что у меня руки чешутся запихнуть ему в зад самую большущую из наших мельниц для перца.

Обстановочка для начала трудового вечера, сами понимаете, та еще. На кухне, как обычно, пекло градусов под сорок. Начинают поступать первые заказы. Я закатала штаны до колен, повязала голову синей банданой. Пабло опустил полотенце в ведро со льдом — пот с физиономий вытирать.

О’Шонесси, кажется, не без способностей, но, по-моему, чересчур усердствует с дверцей духовки и слишком рьяно швыряет сковородки на плиту. Из кожи вон лезет, чтобы показать, что в этом деле собаку съел. Но меня не проведешь. Я знаю, что такие чересчур шумные и прыткие парни на самом деле не контролируют свои действия. В горячке, конечно, хлопнуть духовкой не грех, но сейчас-то спешить некуда. Вся кухня (кроме Ноэля, похоже) прекрасно понимает, что это игра на публику.

Молчун Пабло с хитрой улыбкой бормочет себе под нос: «Maric^on, pinche rubio. Sabes? El es de Chiapas» [12] . Из Чьяпаса у нас Хавьер, и как-то так сложилось, что назвать чьей-нибудь родиной этот город в «Такоме» стало смертельным оскорблением.

А вот и первые заказы. Обычно их передает Ноэль, но сейчас он вышел, и новенький присваивает себе его полномочия:

— Острый паштет! Два зеленых салата! Один козий сыр! Один «Цезарь»! — орет он и вдруг добавляет (мы с Пабло и Хавьером не верим собственным ушам): — Andale, vite! Vite! [13]

Я отзываюсь:

— Острый паштет! Два зеленых! Один козий, один «Цезарь»!

Мы с Пабло работаем молча: забрасываем в большие серебряные салатницы всевозможные виды латука, посыпаем солью, перцем, травами, поливаем заправкой из уксуса и оливкового масла, выдавливаем три треугольника паштета из черных бобов на специальную тарелку и на минуту суем в жаровню.

— Одна утка! Две вырезки! Один лосось!

Хавьер откликается:

— Dos вырезки!

Про утку и лосося он не повторяет: ими занимается козлина О’Шонесси. Ноэль возвращается на кухню. Пока все более-менее спокойно, но это только начало, ведь сегодня пятница. Скоро вся кухня в поте лица будет жарить, парить, тушить, что-то мешать и подбрасывать на сковородках.

Лавина заказов нарастает. Ноэль координирует работу и украшает блюда фирменными закорючками в стиле абстрактного экспрессионизма. О’Шонесси истово хлопает дверцами и швыряет сковородки, но все равно не поспевает, и Ноэлю приходится его выручать. Эта парочка, как два прикрывающих спины друг друга солдата, начинает пляску соте: Ноэль жарит красного люциана [14] и ската, а О’Шонесси пыхтит над уткой с вишнями. По большому счету, это провал, ну да ладно, новичку простительно. Я великодушна, я ищу ему оправдания.