Даже в самой богатой эмоциями, отмеченной взаимностью любовной связи состояние первоначального восторга вряд ли можно удержать дольше, чем на несколько недель. История говорит, что иным счастливчикам удавалось это делать в течение месяцев. «Однако если землю плотской связи возделывает только один ум, и лишь одинокая фигура вышагивает вдоль границ пустоты, то падение неизбежно уже через несколько дней». Молчание Гермионы, питавшее любовь Кардера, и уничтожило его чувство. Она прожила с ним меньше недели, когда он стал различать перемену в ее настроении, почти неуловимый обертон ее молчания, содержавшего теперь далекую, почти неслышную, но постоянную ноту недовольства. Не в силах заглушить звоночек сомнений, он лишь пытался удовлетворить ее как можно более полно. Вечером, когда они находились наверху, в нем зародилось подозрение, и он испытал трепет — да, именно трепет — ужаса. «Она думала о ком-то еще». У нее был тот же взгляд, который он заметил через стекло витрины, когда она стояла поодаль от гостей, уставившись в угол. Она хотела быть где-то еще. Когда он любил ее по ночам, муки ревности были неотделимы от наслаждения — острое, как скальпель хирурга, страдание рассекало ему сердце пополам. В конце концов, это всего лишь подозрение, подумал он, перекатившись на свою сторону кровати. Той ночью он крепко спал.

Следующим утром его подозрения усугубились переменой в поведении Абидже, подававшей ему завтрак (Гермиона всегда оставалась в постели до полудня). Экономка говорила отрывисто и уклончиво, избегала смотреть ему в глаза. Кофе был едва теплый, слабый, и когда он пожаловался, ему показалось, что Абидже огрызнулась. И когда она принесла новый кофейник с горячим и крепким напитком (так она сказала, ставя кофе на стол), пришла отгадка. Все было просто. Истина всегда проста. Они были любовницами, Гермиона и Абидже, коварными и ускользающими. Она изменяла ему, когда он выходил из дома. Ведь кого еще могла видеть Гермиона после прибытия в дом? Отсюда и этот взгляд, отвлеченный, тоскующий. Отсюда и резкость служанки сегодня утром. Отсюда — все. Он болван, болван и простофиля.

Развязка последовала тем же вечером. Скальпель хирурга сегодня был острее, резал глубже, поворачивался в ране. Он знал, что Гермиона тоже знает. Он судил об этом знании по ее мертвенному ужасу. «Ее преступление придало ему сил и безрассудства. Он вонзился в нее со всей жестокостью обманутой любви, и его пальцы сомкнулись на ее горле, когда она кончила, когда они оба кончили. Он неистовствовал, и ее руки, ноги и голова расстались с торсом. Он швырнул ее останки в стену спальни. Ее части, части разрушенной женщины, валялись по углам». Той ночью ему не было сна. Утром он уложил то, что от нее осталось, в пластиковый мешок и выбросил в мусорный бак, вместе со всем ее имуществом. Будто в тумане, он написал записку Абидже (ему не хотелось объяснений), в которой уведомил экономку о «немедленном» увольнении. Жалованье до конца месяца он оставил на кухонном столе. Он отправился на длительную, освежающую прогулку в Хемпстед-хит. Тем же вечером Абидже раскрыла пластиковые мешки, которые извлекла из бака, покрасовалась перед мужем в шелковых нарядах, примерила туфли и надела украшения. Она сказала ему, помедлив, на родном для него языке канури (они происходили из разных племен): «Она его бросила, и это разбило ему сердце».

После описываемых событий Кардер жил один и «обходился» по дому сам. Так он перешел в средний возраст, сохраняя, насколько это было возможно, человеческое достоинство. Опыт ничему его не научил. Он не извлек из него никаких уроков, не примирился с ним, «ибо хотя он, рядовой мужчина, открыл для себя ужасающую мощь воображения, он старался не думать о том, что с ним произошло. Он решил совершенно выбросить из жизни этот роман, и такова сила поделенного на герметизированные отсеки сознания, что ему это удалось. Он совершенно ее забыл и никогда больше не жил так насыщенно».

Макс говорил, что его новый кабинет меньше, чем чулан для метел, но он оказался чуть больше, чем я ожидала. Между столом и дверью можно было вертикально разместить более дюжины метел и еще несколько — между его стулом и стеной. Однако для окна пространства не нашлось. Комната имела форму треугольника, причем Макс едва умещался в его вершине, а я сидела спиной к основанию. Дверь не закрывалась до конца, поэтому уединиться было невозможно. Так как дверь закрывалась вовнутрь, то если бы кто-то еще захотел войти в кабинет, мне пришлось бы встать и задвинуть свой стул под стол. На столе лежала стопка фирменных бланков с адресом фонда «Фридом интернэшнл» на Аппер-Риджент-стрит и изображением взлетающего голубя а-ля Пикассо с раскрытой книгой в клюве. Передо мной и Максом лежало по экземпляру брошюры фонда: на обложке красовалось единственное слово «свобода», набранное красным шрифтом, несколько размытым, будто оттиск канцелярской печати. «Фридом интернэшнл», зарегистрированная по закону благотворительная организация, поддерживала «таланты и свободу выражения в литературе и искусстве по всему миру». Не пустое место, скажем так. Фонд поддерживал деньгами или иными способами, в том числе оплачивая переводы, — писателей в Югославии, Бразилии и Чили, на Кубе, в Сирии, Румынии и Венгрии; танцевальный ансамбль в Парагвае; журналистов во франкистской Испании и салазаровской Португалии; поэтов в Советском Союзе. Фонд жертвовал деньги театральной труппе в нью-йоркском Гарлеме и оркестру барочной музыки в Алабаме; успешно боролся за упразднение власти лорда-гофмейстера над британским театром.

— Это приличная организация, — сказал Макс. — Надеюсь, тебе это понятно. Фонд имеет устойчивую репутацию. Их никто не спутает с мидовскими аппаратчиками. Здесь все гораздо тоньше.

На Максе был темно-синий костюм. Гораздо лучше горчичного пиджака, в котором он ходил обычно. И оттого, что он отращивал волосы, уши торчали у него меньше. Лампочка под металлическим абажуром — единственный источник света в комнате — выхватывала его скулы и контуры рта. По правде говоря, он выглядел изумительно и нелепо, как породистое животное в недостаточной по размерам клетке.

— Почему уволили Шерли Шиллинг? — спросила я.

Он не удивился при смене темы.

— Я надеялся, ты знаешь.

— Это как-то связано со мной?

— Видишь ли, служба в такой конторе, как наша… Возьми наших коллег, все они приятны в общении, даже очаровательны, хорошее воспитание и образование и так далее. Если ты не задействована с ними в одной операции, то ты даже не знаешь, на что они способны, в чем состоят их задачи и справляются ли они с ними. Тебе неизвестно, кто они, дружелюбные гении или улыбчивые идиоты. Иногда кого-то из них повышают по службе или увольняют, а ты и понятия не имеешь, почему. Вот так.

Я не верила, что он ничего не знает. Мы помолчали. С тех пор как у ворот Гайд-парка Макс сказал, что привязался ко мне, мы виделись очень редко. Я чувствовала, что карьера его набирает высоту и он уже вне моей досягаемости. Он нарушил молчание.

— Третьего дня, на собрании, у меня сложилось впечатление, что ты недостаточно знаешь об Отделе информационных исследований. Официально его не существует. Отдел был образован в сорок восьмом как подразделение МИДа, находится на Карлтон-Террас-стрит. Его задача — вбрасывать информацию о Советском Союзе в общественное пространство посредством дружественных журналистов и новостных агентств, публиковать факты и опровержения, поощрять определенные издания. В общем, трудовые лагеря, беззаконие, паршивое качество жизни, подавление инакомыслящих, обычные дела. Помощь левым некоммунистических взглядов; попытки всемерно разрушать фантазии и розовые мифы о жизни на Востоке. Однако ОИИ переживает не лучшие времена. В прошлом году он пытался убедить левых, что нам нужно объединиться с Европой. Смешно. Слава богу, что Северной Ирландией теперь занимаемся мы, а не они. В свое время отдел сделал большое дело. Но теперь разросся и действует топорно. И утерял связь с настоящим. Поговаривают, что скоро его ликвидируют. Нам, однако, важно только то, что отдел превратился в инструмент МИ-6, занялся грубой пропагандой и обманными маневрами, которые никого больше не обманывают. Их отчеты опираются на сомнительные источники. ОИИ и его так называемый оперативный штаб вместе с «шестеркой» воюют в прошедшей войне. Глупые игры бойскаутов, вот чем они занимаются. Поэтому всем в «пятерке» так нравится история с «лицом к стене», которую рассказал Наттинг.