В огромном Алфавитном каталоге на «Полян Теодор» не было ни одной карточки. Это могло означать, что никакого Теодора Поляна не существует, что он плод поэтического воображения Эмочки и ее друзей. Но как же тогда дневник и книга, которая упоминалась в нем. Славик испугался. Почему-то именно теперь ему стало до зарезу нужно, чтобы Полян существовал.

Беспомощно озираясь, Славик бродил вдоль длинного пустого коридора, между желтыми каталожными шкафами. В каждом шкафу имелось по множеству выдвижных каталожных ящичков, и все это не кончалось, и было похоже на кукольный морг из зарубежного фильма ужасов. Ко всему прочему внутри библиотеки было очень душно. Славик почувствовал дурноту.

В этот момент кто-то подхватил его под локоть.

– Вам помочь? – Неизвестно откуда возникший молодой человек внимательно смотрел ему в лицо. – Да не волнуйтесь вы так. Сейчас все будет хорошо. Я библиограф. – Как бы в доказательство, молодой человек похлопал себя руками по полам синего рабочего халата. – Что вы ищете? – И он указательным пальцем поправил сползающие с носа очки.

От пережитого волнения Славик не мог выдавить из себя ни звука и молча протянул бумажку с именем и фамилией.

– А! Но это, кажется, книга еще довоенная будет, да и вышла не у нас. С этим надо в Генеральный каталог. – И молодой человек, все так же поддерживая Славика под локоть, повел его в сторону зала с большим столом посередине. – Подождите тут, – сказал он и исчез за какой-то дверью.

Мимо Славика бесшумно ходили читатели и сотрудники библиотеки, никто не обращал на него внимания, и он стал потихоньку успокаиваться. Он сидел и прикидывал, как отсюда, с Невского, лучше добраться до Литейного: заявление, составленное с помощью Эмочки, лежало у него в нагрудном кармане пиджака. Именно Эмочка надоумила его не разводить канитель, а «убить двух зайцев разом». «Станислав Казимирович, раз уж вы решились, действуйте».

И даже Левушка, когда Славик отчитался ему «о проделанной работе и дальнейших планах», довольно хмыкнул в трубку: «Да, ты, батя, крутой, оказывается».

– Ну, вот. Я же говорил, все будет хорошо. Я вам и бланк заказа заполнил. Только свои данные впишите.

Славик достал ручку. На бланке уже стояла его фамилия. И шифр. И год: тысяча девятьсот тридцать шестой. И место выхода: Париж. И название книги: «Прощание с птицей».

– Однофамильцы? Такое совпадение?

Славик хотел согласиться, что совпадение, так было бы проще, но преодолел себя и отрицательно мотнул головой.

– Он мой родственник. Я только теперь узнал. Спасибо вам большое, молодой человек. Если бы не вы…

И Славик двинулся в сторону читального зала с надписью «Ленинский» над входом, он уже проходил мимо него.

– Нет-нет, вам не туда. Это единственный экземпляр, редкая книга. Вам в Зал основного фонда.

Славику понравилось, что не в Ленинский.

– А почему название не сменили, вроде бы…

Молодой человек снова поправил сползающие очки, наклонился к уху Славика и таинственным шепотом сказал не то всерьез, не то в шутку:

– Вот именно «вроде бы». У нас не так давно Салтыков-Щедрин из предбанника исчез в неизвестном направлении, да бюст Екатерины уборщица разбила, все равно что твоя Аннушка масло разлила. И дела никому нет. Но это название осталось. Сплошной Булгаков. Чудеса, правда?

Славик не понял почти ничего, но кивнул. А молодой человек снова заговорил обычным голосом:

– Но у нас с вами своя задача. И от того, как мы ее выполним, очень многое зависит.

И, прежде чем испариться, он указал Славику на дверь в конце коридора.

<Вчера состоялся странный разговор с Серафимой. Мы встретились в кафе мадам Жюльет, как и три дня назад, когда Виктор, в сущности, отчитывал Риту.

Виктор преподает в Русской консерватории. Играть к мадам Жюльет он ходит ради удовольствия. Или ради Риты. Это одно и то же.

«Хочешь поднять Советам статистику по возвращенцам? Очнись, – сказал тогда Виктор. – Последнее, что ты запомнила, уезжая из России, это ложа в Мариинском. Золото и голубой бархат. Это было на Рождество, через неделю тебе исполнялось шесть».

«Да, голубчик». Рита щурилась на дым, идущий от моей сигареты, и маленькими глотками пила арманьяк. Похоже, я застал рецидив давнего спора. «Да, голубчик. Та последняя зима была хороша: белая и длинная, как второй акт „Лебединого“». Она словно поддразнивала Виктора.

«Знаешь, любовь к русской зиме может тебе дорого обойтись. Твои родители слишком часто принимали у себя заезжих краснобаев и слушали ангажированных писак в монпарнасских кабаках. Ты пошла по их стопам, веришь всему, что говорят на ваших идиотских сборищах при полпредстве». Вот что он сказал, прежде чем уйти, ни с кем не простившись.