В национал-социалистическом государстве принимались решения всех трех типов. Четко прослеживается тенденция к преобладанию бюрократических и организационных решений; может даже показаться, что доля рациональных решений (порой поражающих своей неразумностью) чем дальше, тем больше стремилась к нулю. Особенно много примеров подобного рода можно найти в сферах деятельности, считавшихся «епархией» фюрера, – во внешней политике и руководстве армией.

В первый период существования режима, когда действовал кабинет, работавший под лозунгом «объединения национальных сил», было принято несколько рациональных групповых решений; в военной области принимались даже решения, основанные на консенсусе. Однако очень скоро их вытеснили решения бюрократического и организационного типа. Ситуация начала меняться в 1938 году, когда Гитлер взял в свои руки командование армией; кардинально она изменилась после начала войны, особенно зимой 1941/1942 года.

В управлении государством решения бюрократического и организационного типа постепенно вытесняли рациональные. Во-первых, совершенно отсутствовала регулярность выработки ясных и четких распоряжений, поступавших с вершины государственной власти и от правительства; во-вторых, механизм их передачи требовал участия множества посредников: указания они получали устно и так же устно «спускали» их исполнителям, что вызывало массу недоразумений; кроме того, государственная машина приобретала все более раздробленный характер, образуя многочисленные «государства в государстве» и переплетаясь с организациями национал-социалистической партии. Но и внутри самой партии наблюдалось точно такое же дробление. Если вертикальные связи между Гитлером и его подчиненными действовали благодаря целому ряду организаций, то горизонтальная координация их усилий практически отсутствовала. То же самое можно сказать об иерархии отношений между Гитлером и его ближайшими сотрудниками.

Экономический отдел НСДАП постигла та же судьба; нельзя сказать, что воля фюрера игнорировалась, но она воздействовала на принятие решений лишь косвенно и спорадически. Уже в «Майн Кампф» можно найти выражение его взглядов на то, какими должны быть правительственные методы:

«Задача вождя, творящего новую программу, заключается не в том, чтобы со всех сторон взвесить степень выполнимости этой программы в каждый данный момент, а в том, чтобы с возможно большей ясностью показать самую ее суть. Это значит, что такой деятель должен больше думать о самой цели, нежели о пути к этой цели.

Задача же воплощения этой цели в жизнь является задачей политика. Первый в своем мышлении руководится преимущественно идеями вечных истин; второй в своем действии руководится преимущественно соображениями практической действительности.

Тут дело идет о принципиальной правильности самой идеи, а не о больших или меньших трудностях ее проведения в жизнь. Если творец программы заменит искания абсолютной истины поисками так называемой целесообразности и соображениями “выполнимости”, его деятельность сразу перестанет быть путеводной звездой для ищущего новых путей человечества. Работа его станет тогда серенькой и повседневной».

Гитлер также пишет о том, что в одном человеке редко сочетаются качества создателя программы и ее исполнителя. Себя он считал как раз таким человеком, но не желал распылять свои силы на рутину повседневного руководства. От своих соратников он требовал одного – предоставить ему средства, финансовые или экономические, для претворения в жизнь составленной им программы. Государство, основанное в 1933 году, должно было приобрести свои определяющие черты в тот день, когда великий рейх, подобно США, стал бы державой, занимающей целый континент.

Поэтому вопрос о методах управления, используемых Гитлером, не сводится к ответу на вопрос, каким диктатором он был – сильным или слабым. Он неизмеримо сложнее.

При любой смене режима в любой стране встает вопрос о преемственности или разрыве преемственности в ее отношениях с зарубежными странами. Особенную остроту этот вопрос приобретает в условиях, когда новое правительство появляется в результате революции или, как это было в Германии, в обстоятельствах, считавшихся «революционными». История учит, что помимо разрыва с традицией во внешней политике существуют объективные неизменные факторы: географическое положение, занимаемая территория, демографические данные, экономические ресурсы, историческая память народа и т. д.

Наряду с «объективными» факторами и грузом прошлого, существует и такая вещь, как стиль. На протяжении веков сложились обычаи, определяющие поведение представителей разных стран по отношению друг к другу; можно даже сказать, что возник своего рода дипломатический «интернационал», участники которого научились понимать друг друга, что облегчило контакты между ними. Однако реформирование министерств иностранных дел, появление новых средств коммуникации, социальные изменения внутри дипломатического корпуса и все более активное вмешательство глав государств или руководителей правительств во внешнюю политику значительно ослабили позиции традиционной дипломатии. Особенно это стало заметно после 1920—1930-х годов, когда на поведение государства на международной арене все большее влияние стали оказывать государственные руководители.

Следует также иметь в виду, что определенную роль играло планирование или его отсутствие. Многие исследователи отмечали прагматический характер британской внешней политики, как и сложные расчеты Бисмарка, направленные на построение системы альянсов. В этой связи можно вспомнить дискуссию между представителями политической и дипломатической истории и «социоструктурной» истории: какая политика, внутренняя или внешняя, имеет первостепенное значение? Вернее сказать, имеется ли между той и другой диалектическое единство и борьба? Наконец, в качестве последнего элемента добавим концепцию войны как продолжение политики другими средствами (знаменитая формула Клаузевица).