Пока взрослые гуляли в избе трое сыновей Черноусовых, одиннадцатилетний Васька, восьмилетний Ленька и шестилетний Витька, собрали вокруг себя деревенских ребятишек, хвастая подарками, что им привез с Целины отец.

– Во, луч можно и шире и уже делать, метров на двадцать, а то и на все тридцать, вона до той ветлины бьет. Сегодня как стемнеет, проверим, – это старший Васька показывал ребятам работу невиданного в деревне чуда – китайского фонарика на батарейках. В то же время младшие братья демонстрировали «боевые» качества привезенных им отцом водяных пистолетов, стрелявших водяной струей. Потом стали задирать штанины, открывая на всеобщее обозрение опять же диковинные спортивные ботинки – кеды. В таких по деревне щеголяли только городские мальчишки, приезжавшие на летние каникулы к своим бабушкам и дедушкам из Москвы, Ленинграда, Калинина. Зависть у местных мальчишек вызывали и цветные рубашки в которые вырядились братья. Они так смотрелись на фоне убогого синего сатина, из которого в основном были пошиты рубашки и шаровары местной деревенской пацанвы.

Впрочем, завидовали не только сыновьям. Деревенские бабы завидовали и Зинаиде. Чего только не понавез и ей Илья: платье, шаль, туфли, оренбургский платок… И хоть то городского пошива платье пришлось Зинаиде не совсем впору – за время без мужа она несколько похудела, переживая за уехавшего Илью… Она опасалась, ведь в деревне с самой войны сохранялся определенный дефицит мужиков и не каждая деревенская баба могла выйти замуж, завести семью. Никому, кроме собственной матери не признавалась она в своих страхах, но многие, особенно женщины догадывались – боится, как бы не канул как воду ее муженек на тех целинных просторах, оставив ее одну с тремя ребятишками. То обстоятельство, что жена заметно осунулась и спала с тела, вызвало у Ильи недовольство:

– Что это ты Зин, похудела-то как? Неужто, бригадир так тут тебя работой замордовал? Вона, ребры скрозь кофту проступают. Когда уезжал ты ж справная была. Платье тебе привез на тот твой размер, а сейчас… не иначе в заду и груди свободно будет.

– Да я ж Илюш… про тебя все думала. Ты ж писал-то редко. Вот нету письма долго, а я все думаю, что тама с тобой, жив, али нет, – не стала раскрывать всех причин своего нешуточного беспокойства Зинаида. – Но ты не бойся, с тобой я быстро опять в тело войду, – тут же она заверила мужа.

Платье пришлось прихватить булавками, чтобы не болталось. Тем не менее, когда Зинаида вышла в этом платье, городских туфлях и чулках на улицу… Все бабы от древних старух, еще помещиков помнящих, до сопливых девчонок сбежались на нее смотреть, всплескивали руками да охали. И как тут не всплескивать, не охать, ведь до ближайшего сельпо в центральной усадьбе колхоза целых восемь километров – так просто в магазин не сбегаешь, да и выбор в том сельпо был… Только соль, спички, да водка, ну еще сатин имелся постоянно. Так что за промтоварами приходилось в райцентр ездить за пятьдесят километров. Но и там одеться колхозникам, получавшим на трудодни совсем мизерные деньги, было довольно сложно. Потому одевались в основном самым доступным способом: в сельпо или автолавке закупали впрок на всю семью дешевого сатина и из него шили все что можно: штаны, белье, рубашки, платья… Качество тех «промтоваров», конечно, было неважным. Те же городские бабы и девки, что приезжали гостить к своим родителям и дедам, они сильно выделялись на таком «сатиновом» фоне. Но с ними и не равнялись, они уже местными не считались, даже если здесь и родились. Но вот когда своя деревенская баба вот так вдруг вырядилась… Это, одетым в сатиновые платья, кофты, юбки, обутыми в кирзовые и резиновые сапоги женщинам… Именно женщины при виде Зинаиды в обновах уверились, что Илья Черноусов уехал не только в хлебные места, а где еще и отличное, едва ли не московское снабжение. В общем, в Горбылихе тогда почти ни у кого не возникло сомнений, что Илья поступил совершенно правильно, уехав из бесперспективной деревни. Некоторые из женщин стали подбивать своих мужей, чтобы тоже собирались на Целину, в хорошую перспективную жизнь.

Сыновья Черноусовых с радостью готовились к предстоящему отъезду, Зинаида тоже хлопотала… Только ее мать, предчувствуя одинокую старость не могла сдерживать слезы, глядя на дочь и внуков. Впрочем, некоторые сомнения закрадывались и в сердце Зинаиды. Муж кроме всех прочих, привез ей и еще один подарок, правда она его никому, даже матери и близким подругам не показала – застеснялась. То была так называемая комбинация, короткая шелковая кружевная рубашка с бретельками, которую можно одевать и под платье, и на ночь, ложась в постель. В деревне бабы такую красоту видели только в кино и у тех же городских. Так вот ночью, лежа в этой своей нарядной комбинации рядом с долгожданным мужем, Зинаида нет-нет, да и высказывала ему свои опасения:

– Илюш… боюсь я что-то ехать. Ведь вся родня наша тут, и мама, и сестра двоюронная, и крестные. Отцы наши, твоя мать и все деды на кладбище здесь лежат. Как же так все бросить и уехать? Боязно. Может, избу пока не будем продавать? Мало ли что, вдруг возвращаться придется. Опять же Ленька с Васькой здесь в школу ходили. Понравится ли им в новой-то школе?

– Слушай Зин… забодала ты меня. Все, с этой жизнью горбыльной кончать надо. Нечего в раскоряку стоять и тут, и там. Мы же уедем за три тысячи километров. Далеко очень далеко, совсем уедем. Потому тут ничего оставлять не надо, все продать. Дом, говоришь? Какой дом, жить-то там будем. А этот здесь без догляда по бревнышку по досточкам растащат. Продавать, пока покупатели есть, все продавать и корову, и курей и уток, – Илья не хотел обижать жену, и не говорил, что дом этот ему от его родителей достался и она тут, в общем-то, право голоса не имеет. – А родня, что родня. Вот будем в отпуска приезжать, гостить у матери твоей да рассказывать, как мы там хорошо живем. Я тебе это обещаю. А тут… тут жизнь, как она была никудышной, так и останется. Здесь же все оно неперспективное, деревни, колхозы. Здесь нечего ловить. Да и Ваське Яснову боле кланяться не хочу. Он тута до самой пенсии теперь бригадирить будет, никого не пустит. А там я вона, меньше чем за год в те бригадиры вышел. Там хоть есть для чего работать, а здесь для чего? Там же Целина, про нее вон везде и по радио говорят, и в кино кажут, и в газетах пишут. Там бригадиры ордена получают, в Герои Соцтруда выходят.

– Но оне наверно уж больно хорошо работают, надрываются? – предположила Зинаида.

– Да ерунда все это, сказки для ребятишек… надрываются. Я-то всю эту механику сейчас знаю. Тама все на виду, не то что здеся. Просто приходит разнарядка на район, в энтот год подать одного бригадира, или директора совхоза на награждение. Орден, там, или звезда героя… Вот и все дела. В нашем совхозе, мне рассказывали, один бригадир так вот два года назад Героем стал. После этого он сразу на повышение пошел, сейчас где-то совхозом рулит, в другом районе. Вот так, а говорят про него, так себе бригадирил, не лучше других, просто с тогдашним директором они земляки были, вот он его и выдвинул. А здесь что, хоть уработайся, никто никого не выдвинет, потому как сюда никто никакой разнарядки никогда не спустит. Колхоз неперспективный, район тоже, да и вся область. А Целину сам Хрущев на заметке держит, всячески поддерживает и поощряет. Потому и условия там создает, дороги, дома строит. Поселок, где мы жить будем, всего-то с пятьдесят пятого года существует, а там уже и электричество и водопровод. Скоро телевышку в райцентре поставят и телевизор смотреть будем, как в Москве или Ленинграде… А наша деревня, сколь ей лет, может сто а может и двести и что здесь? Если лет через десять электричество проведут, то это еще хорошо, а то и позже. А уж телевизоров тут, наверное, никогда не будет. Эту нашу нищету бросить и забыть не жалко. А я тебя и забывать не прошу. Ездить будешь, мать проведывать. И про ребят ты зря переживаешь. Здеся их в школу за восемь верст возят, и в стужу и по бездорожью, иной раз и пешком ходят. А там же большой поселок почти две тысячи человек живет, в самом поселке новенькая школа-десятилетка. От дома до школы за десять пятнадцать минут добежать можно, – с полным сознанием своей правоты убеждал жену Илья.

– Ох, Илюша, все ты верно говоришь, умом то я все понимаю, а сердцем… На сердце как-то неспокойно. Тут родина наша, негоже ее бросать, – постепенно сдавая свои «позиции» не переставала причитать Зинаида.

– Пойми Зина, нам надо как-то подняться и это для нас единственный путь, чтобы до конца жизни не остаться в навозе, как наши с тобой родители и чтобы ребята наши уже не с навозу начинали. Если не уедем, так тут и будем всю жизнь, я с вилами, ты с подойником в руках. И ребята тоже также горбатиться будут. Хоть и говорят, что сейчас все равны – брехня все это. Сама видишь, начальники указывают, а рядовые колхозники, или как там рабочие совхоза, вкалывают. Я вот всего-то несколько месяцев в бригадирах, ох, скажу тебе, какая сладкая она власть-то, ничего слаще нет. Недаром так в начальство лезут, командовать – это тебе не работать, как все, а получать намного больше. Оттого все эти директора, председатели, секретари всяких райкомов так за свои места держатся. А жены ихние все на легких работах или тоже командуют. Как здеся Клавка Яснова фермой заведует, так и там жена директора в правлении сидит, жопу наела, руки в маникуре, на счетах щелкает, ни в поле, ни возле скотины ее нет. Да и старых бригадиров тоже все бабы пристроены, кладовщицы или учетчицы всякие. Вот и я, как только на своей должности закреплюсь и тебя куда-нибудь на легкую работу пристрою. Для того все в начальства и лезут, чтобы жить полегше…