Я двинулся с ней, но наткнулся на полный мольбы и угрозы взгляд, остановился.

Моя жена отправлялась спасать нашего ребенка. Она одновременно и играла на «Пианино», и перестраивала его, превращая привычную мелодию внутреннего зрения в какофонию изменения мира. Звуки мнущегося металла и Надины стоны раздавались в мучительной гармонии. Они превращались в единое целое – исполнитель и инструмент.

Я не мог этого слушать, не мог видеть, как судороги корежат такое родное тело. И не мог уйти, должно быть, потому что все это слишком напоминало наше с Надей слияние в постели.

И вдруг все закончилось. Надя распахнула рот в неслышном крике, рванула «Пианино», разрывая его надвое… и завалилась на бок.

Она лежала тихо-тихо, словно отдыхала, но я знал, что моя половинка сейчас уже далеко отсюда, в мрачном мире без пространства и почти без времени, откуда хочет сбежать наша Машенька. И ни в какое тело она больше не вернется.

Я осторожно освободил остатки «Пианино» от захвата еще теплых пальцев. Посмотрел на куски металла, которые теперь годились только для инсталляции «Следы войны» – и обнаружил, что мои руки колотит, как от лютого мороза. Или от лютого похмелья, как руки проклятого алкаша Петровича, руки, которые соорудили это чертово «Пианино».

Брезгливо отбросив остатки «Пианино», я аккуратно накрыл тело Нади одеялом и поцеловал в щеку.

Я вышел на балкон. Рамы были распахнуты в приглашающем жесте. Пятый этаж. Нужно прыгать вниз головой, чтобы наверняка. Это очень больно, я помню, я пробовал, но что ж делать? Не бросать же семью в огромной пустыне Вселенной. И потом, моей половинке может понадобиться помощь, когда она будет вытаскивать дочку из сумеречного мира.

Последняя мысль заставила меня поторопиться. Я легко вскочил на ограждение балкона и, не тратя времени на колебания, солдатиком нырнул вниз.

Уже в полете меня догнала мысль: «А вдруг мы с половинкой ошиблись? Вдруг мы действительно просто умрем? Навсегда?»

Но ее тут же вытеснила другая, простая и ясная: «Тогда тем более…»

Рождения Богдана ждали с нетерпением. Даже имя ему придумали заранее. Но все вышло совсем не так, как ожидали, – а когда оно случается так, как ожидали?

Врачи сказали:

– Родовая травма.

Врачи предупредили:

– Ходить не будет. Говорить не будет. Соображать будет, но с большим трудом.

Врачи предложили:

– Отказывайтесь. Вы еще молодые, родите себе еще.

Но родители даже не рассматривали это предложение всерьез. Они стали растить Богдана так, как ни одни другие родители не растили своих совершенно здоровых детей. Они испробовали все: известных врачей, неизвестных врачей, шарлатанов, массажистов, целебные воды, гомеопатию, классическую музыку, мануальную терапию и много еще всего. Трудно сказать, что помогло. Бабушки-травницы уверяли, что, мол, их приговоры с наговорами (если бы еще эти врачи не лезли – вообще бы хорошо было!). Адепты гидромассажа приписывали заслугу себе (только зря парня к бабкам тягали!). Врачи, стараясь не вспоминать собственные прогнозы, признавали, что современная наука ушла вперед семимильными шагами (а вот все эти специалисты нетрадиционной медицины, это, вы простите…)

Может быть, помогло все сразу. А может статься, на одной родительской любви вытащили мальчика. Но факт остается фактом: Богдан рос хотя и с отставанием от сверстников, но не овощем. Ходил с трудом – но ходил! Говорил не очень четко – но не мычал! С таблицей умножения были проблемы – но ведь у многих взрослых проблемы с той же таблицей!

Наверное, версия с родительской любовью – самая правильная. Нет, его не баловали сверх меры. Отец то и дело прикрикивал: «Сиди ровно! Не горбись!», да и мама особо над Богданом не сюсюкала. Да только любовь – это не одни поцелуйчики да поглаживания по головке. Любовь…

…Это когда сидишь у кроватки, а сын плачет, и ты не можешь ничего сделать, а он плачет, и ты утешаешь, а он к тебе тянется, ждет, что ты поможешь, снимешь боль. Но ты не можешь снять боль, потому что никто не может. Болеутоляющее давать нельзя, а ножки у сына очень болят, ведь их специально сломали, чтобы они росли правильно…

…Это когда смотришь на пацанов, гоняющих мяч, и вдруг, неожиданно для окружающих начинаешь реветь в три ручья. И объяснить окружающим ничего не можешь – как это объяснишь? Просто ты представил своего сына вместе с другими. Не лучше других, не самого-самого. Пусть он был бы самым обычным, но этого не случится никогда…

…Это когда сын подрастает, и начинает влюбляться во всех подряд, и пишет девочкам записки, и сидит на телефоне, а ты ждешь, что кто-то из этих девочек скажет что-нибудь очень обидное, ведь дети такие жестокие. И самое страшное, что никто из девочек ничего обидного не говорит, потому что даже у детской жестокости есть пределы…

…Но ты все равно держишься. Ты протягиваешь плачущему сыну руку, терпишь (он вцепился в нее, как в последнюю надежду) и поешь тихую песню без слов. И он всхлипывает все реже и реже…