Помогая Патаххе спуститься по скользкой, полегшей на склоне осоке, Хаидэ с удивлением осматривалась. Идя следом за стариком к центру странного места, спросила, и эхо запрыгало среди черных колонн, возвращая ей собственный голос:

— Что это, Патахха? (это… Патттахха… что…) Где мы? (мы… мы…)

— Да так. Степь. (степь… так…)

Они ступили в центр, окруженный разновысокими колоннами, и эхо стихло, оставшись за пределами очерченного ими круга.

— В степи много всего, безымянная. И странных мест тоже много.

— Никогда не видела я такого.

— Хочешь, сложи о нем легенду, — смешок шамана увяз в тишине, как в горсти сухого мха, — ее будут повторять, веря, что она пришла из древних времен.

— Может, она и будет правдой?

Осторожно ступая кожаными сапожками по гладкому, будто вручную тесаному камню, женщина оглядывалась, перебирая глазами ряды колонн. Шаман вздохнув, сел, снимая сумку. Вынул флягу с водой и напился, протянул ее спутнице.

— Бери. До заката всего-ничего. А потом пить воду нам нельзя уж. Только ждать, когда столбы цветом сравняются с воздухом и останется с нами только молодая луна.

Княгиня тоже села, сторожко водя глазами. Шаман, пряча флягу в суму, рассмеялся.

— Да не сторожи. Все обходят это место, тут никого никогда. Только мы с тобой.

Солнце теряло силу, скатываясь к краю травы, распухало, становясь огромным. И наконец, село на вершину столба, поползло вниз, — как только не развалилось, рассеченное кривой черной тенью. И ушло, последний раз блеснув багровым лучом, оставило на небе кровавую зарю, всю в переливах огня.

— Сейчас, — глухо сказал шаман, в полной тишине, ни ветра, ни птиц тут не было слышно, — на тебе, пока еще вижу.

Хаидэ приняла в руку крошечный пузырек тусклого радужного стекла, тронула пальцем плотно притертую деревянную пробку. Спросила, слегка хриплым голосом:

— Мне выпить это?

Вокруг темнело и вместо Патаххи еле различимый черный силуэт, пошевелившись, ответил:

— Держи пока. Не потеряй. Коли не сумеешь вернуться, хлебнешь.

Темнота становилась гуще, голос его удалялся, терялся в ней, растворяясь. Становился еле слышным далеким шепотом.

— Как перестанешь видеть, то и слышать не будешь. Но я тут.

Она моргнула, силясь разглядеть исчезающие в черном воздухе черные колонны.

— Патахха…

Еле слышный вздох донесся в ответ. И наступила кромешная, черная пустота. Глухая и бесконечная. Но одновременно твердая, у самых глаз и ушей. Такая твердая, что княгиня открыла рот, в панике вбирая воздух, будто он последний между ней и темнотой, и сейчас она задохнется. Но воздух лениво потек в грудь, пугая своей явно ощущаемой чернотой. Как темная отрава, которая везде и ничего кроме нее не осталось.

Сжимая в потной руке граненый пузырек, Хаидэ беспомощно посмотрела вверх и выдохнула, цепляясь глазами за острые рожки луны, исступленно-белой, налепленной на мрак. Ничего и никого не было. Только она и белая лодка луны, задранная стоймя.

«Дождя не будет. Вода не выльется из лунной горсти».

Мысль казалась чужой, пришедшей снаружи. А в голове было пусто и темно. Шея заболела и княгиня, опустив голову, уставилась перед собой, стараясь дышать спокойно. На краю взгляда замелькали оранжевые круги, закрутились быстрее и быстрее, нагоняя тошноту, кинулись вперед, устилая пространство. И вдруг вспыхнули, мельтеша смутными картинками, толкающими друг друга. Еле успевая зацепить взглядом мелькание, княгиня не успевала узнать и через малое время бросила, а из памяти все вываливались, тут же забываясь, сцены боев, тучи повозок, копыта коней, лица, руки, лодки и копья.

И когда она обмякла, позволив миру взять себя целиком, свет пыхнул и лег плашмя, заливая огромное пустое пространство, в котором никаких черных столбов, и шамана рядом, а лишь вечная степь, украшенная цветными травами, до самых краев. Княгиня дышала, и степь дышала вместе с ней, помаргивала верхушками трав, пласталась равнинами. Поднимала широкую грудь, холмясь макушками и грядами курганов, выдыхала, проваливаясь просторными низинами, полными зелени и голубизны.

— Я, — глубоким голосом сказал ее рот.

«Чей?»

— Степь…

«Кто говорит?»

— Я…

Тело женщины плыло, растекаясь и дальние границы его без боли отслаивались, расплываясь теплыми льдинками, оттекали, кружась, росли, увеличивая пространство. А в груди вдруг кольнуло, и она задержала мерный радостный вдох. Счастье, что окутало ее, подобралось, сторожа уши, быстро оглянулось, скользя глазами по цветным травам.

— Вот…

Перед ней мерцало, наливаясь мраком, маленькое черное пятнышко. И с каждым его движением в грудь приходила боль. Тем большая, чем сильнее растекалось, увеличиваясь, пятно.