Но пришла ночь, и он, забыв все свои размышления, лежал, держа у груди плачущую Хаидэ, усталую от долгого пути и бешеного приступа страсти, и сердце заходилось от счастья. Все что угодно, пусть бедность, пусть степное отшельничество, лишь бы — с ней! С ней!

Заснули вместе, дыша в унисон, будто он делал вдох, а она выдох, а после менялись. И счастье влюбленных было полным, таким полным, какое, быть может, не испытать во времена довольства и роскоши.

В самое глухое время, в далекий от рассвета час волка, Техути проснулся, открывая в темноту ясные глаза, будто не спал вовсе. И голова была ясна, прокручивала быстрые мысли, гоняла их, как зары по расписной доске тахтэ-нард, щелкала костяшками — отдавая каждой свое поле.

Он сел, бережно укрывая плащом спящую Хаидэ, и потянулся, с ощущением счастья напрягая каждую мышцу. Встал и пошел в ночную степь, испятнанную серебряным светом луны и черными тенями облаков, полную тихих песен ночных насекомых, шуршания мелких зверей и мягкого посвиста крыльев птиц-охотников. Странно, какое счастье плещется внутри, странно, что быть ему не с чего, а оно — есть.

А еще радость — Онторо не бросила его, обещала прийти.

Он шел, оглядываясь и подыскивая место, где можно сесть, чтоб вдруг проснувшись, Хаидэ не стала его врасплох, за тихой беседой. Или за…

— Сюда…

Ласковый голос вел к тонкой рощице, насквозь прозрачной, с кронами, держащими высоко над изогнутыми стволами плоскости мелких листьев. И подойдя, Техути сел, опираясь лопатками на теплый стволик, вытянул ноги со вздохом, как хорошо поработавший и сладко уставший человек. Улыбнулся, почуяв пряный запах чужеземных благовоний и протягивая руку, сплел пальцы с теплыми пальцами Онторо, что сидела за тонким стволом спиной к нему.

— Как же я рад тебе, ночная сестра.

— Ты рад не мне, любящий брат. Ты радуешься всем миру сейчас.

— Да.

— А знаешь, почему?

Он тихо засмеялся, вспоминая, как нежно и бездонно отдавалась ему Хаидэ, и как после, проговорив сотни ласковых слов, заснула в его руках, прижимаясь, как девочка, ищущая защиты.

— Знаю. Потому что я люблю и любим. Потому что я могу защитить ее, и она отдает мне себя.

— Бедный, бедный мой брат, разум твой темен, но это неудивительно, ведь ты столкнулся с такой силой.

— Что? О чем ты?

Он выдернул руку из ее ладони, а черная тень уже мелькнула, изгибаясь, протек лунный свет по тонким одеждам, на белую роспись лица легли мелкие тени от перистых листьев. Сидя напротив, она качала головой, сострадая.

— Выслушай меня, Техути. Слушай внимательно и ничего не пропусти. Я помогала тебе и ты добился, чего хотел. Ты обещал мне верить.

— Я… верю.

— По-настоящему. Потому просто выслушай, без возражений и подумай над услышанным.

Она сидела, скрестив ноги, голые колени блестели, как полированное дерево и так же блестели ровные зубы, когда начала говорить, тихо, втолковывая, как любимому ребенку мать толкует нехитрые, но верные истины, о том, что огонь обжигает, что в снегу можно заснув умереть, и что нельзя вкладывать руку в пасть бешеной собаке.

— Ты счастлив, потому что тебе кинули подачку. Она одна и нет никого рядом, лишь ты. Как может удержать женщина мужчину, который ей нужен? Страстью: смотри же, мой сильный жеребец, как ты прекрасен, как я люблю твой торжествующий корень, как на лице моем писано — ты самый и никого не было сильнее тебя. Нехитрые уловки охотницы. Они работают. Потому что мужчины, и вправду, прекраснее женщин, сильнее их, но и — простодушнее. Ты веришь, потому что сказанное — правда. И жалеешь ее, ведь без твоей любви она сгинет. Так подумал?

— Да.

— Не-ет! Ты отвернешься, а она, встряхнувшись, найдет себе другую жертву. И он будет ей самым прекрасным и сильным.

— Откуда ты знаешь? — голос его стал глухим и неприятным.

— Я пересказывала тебе, как она учила девочек? Слышал, какое удовольствие ей — толковать о ловушках для простаков? Молчишь?..

— Я не простак!

— Конечно. Но ведь и она не простая змея. Царица кобр! На твоих глазах она покорила мужа, и верно, ночуя в доме Теренция, с окнами, настежь открытыми в жару, ты слышал ее крики и стоны. Слышал?

Техути вспомнил, как он сидел под стеной супружеской спальни, снедаемый ревностью и — слушал. Да, он слышал. И не только. Когда все смолкло, и наступила тишина, он медленно поднял голову и увидел ее над собой…Груди и шею, облако длинных волос — все залито полной луной, и ее глаза, темные в ночи, смотрели на него. Обнаженная, еще не успев остыть от супружеской постели, стояла над ним. Издеваясь, манила недоступностью и принадлежностью другому. Мучаясь, он прикипел тогда к ней, давая себе клятву — умрет, но возьмет ее, так же, как берет там наверху в спальне, законный муж.