Ямамото подошел к книжным полкам Ленгнера. Здесь романы стояли вперемешку с переплетенными томами описаний патентов. Недавние документы были напечатаны на машинке. Ямамото просматривал том за томом, пока не нашел самые первые патенты, написанные от руки. Одну из таких рукописей он разложил на столе, потом выбрал в боковом ящике лист бумаги и самопишущую ручку с золотым пером. Постоянно сверяясь с рукописью, он быстро набросал короткое бессвязное письмо. Закончив его словами «Простите меня», он скопировал подпись Артура Ленгнера.

Потом отнес йод и аммиак в туалетную комнату оружейника. Рукоятью карманного пистолета «Намбу» истолок кристаллы йода на мраморной плите рукомойника и полученный порошок высыпал в тазик для бритья. Тщательно вытер пистолет полотенцем, оставив на нем пурпурный след. Затем вылил в порошок йода аммиак и размешал смесь зубной щеткой Ленгнера, пока не получилась густая паста трийодида азота.

Открыв крышку рояля, Ямамото добрался до самого труднодоступного участка и смазал пастой струны. Высохнув, взрывчатая смесь станет неустойчивой и чрезвычайно чувствительной к ударам. Легкая вибрация вызовет взрыв и пожар. Сам по себе взрыв способен повредить только рояль. Но как детонатор он губителен.

Ямамото положил шелковый мешочек с порохом на чугунную раму рояля, сразу над струнами. В мешочке достаточно бездымного пороха-кордита, чтобы двенадцатифутовый снаряд пролетел две мили.

Ямамото Кента ушел с артиллерийского завода так же, как пришел; глаза у него все еще слезились от едкого аммиака. Обстоятельства вдруг стали складываться против него. Северные железнодорожные ворота оказались недоступны из-за неожиданной ночной активности. Маневровые локомотивы, сопровождаемые армией тормозных, вводили и выводили полувагоны. Ямамото отступил глубже в арсенал, мимо электростанции, через лабиринт рельсов, зданий и складских дворов. Ориентируясь по дымовым трубам электростанции и паре экспериментальных радиоантенн, видневшихся на фоне лунного неба, он пересек парк и сады, за которыми начинались красивые кирпичные дома, где жили семьи коменданта и офицеров, прикомандированных к верфи.

Здесь начинался подъем. На северо-западе Ямамото видел на фоне неба купол Капитолия. Он усматривал в нем еще один символ огромной мощи США. Какое еще государство могло бы воздвигнуть самый большой в мире чугунный купол, ведя кровопролитную Гражданскую войну? Ямамото почти добрался до бокового выхода, когда на узкой тропе появился караульный.

Ямамото едва успел скрыться в живой изгороди.

Если его задержат, это будет позор для Японии. Он сейчас в Вашингтоне якобы помогает составлять каталог недавних новых поступлений в азиатскую коллекцию Фрира в Смитсоновском институте. Эта легенда помогала ему знакомиться с дипломатами и влиятельными политиками, благо их жены считали себя любительницами искусства и ловили каждое его слово о японском искусстве. Подлинные эксперты Смитсоновского института уже дважды ловили его на ошибках. Он объяснял зияющие пробелы в своих наспех усвоенных знаниях тем, что недостаточно владеет английским языком. До сих пор эксперты принимали его объяснения. Но невозможно будет объяснить, почему японский куратор отдела азиатского искусства оказался среди ночи на Вашингтонской военной верфи.

Часовой прошел мимо, под его ботинками скрипел гравий. Ямамото попятился еще дальше, доставая последнее средство — пистолет. Выстрел привлечет внимание охраны у главных ворот. Ямамото отступал все глубже, надеясь найти брешь, которая выведет его на другую сторону.

У проходящего мимо караульного не было оснований смотреть на изгородь. Но Ямамото продолжал пятиться среди упругих веток, и одна из них сломалась. Караульный остановился и повернул голову на звук. В этот миг луна осветила их лица.

Японский шпион отчетливо увидел его — отставной моряк, старый морской волк, прибавляющий к маленькой пенсии оплату за ночную работу караульного: огрубевшее от ветра лицо, глаза, выцветшие за много лет, проведенных под тропическим солнцем, согнутая спина. Он выпрямился, заметив прячущуюся в изгороди стройную фигуру. Внезапно оживившись, отставник перестал быть стариком, которому следовало бы позвать на помощь; он вернулся во времена своей молодости, когда был сильным, широкоплечим, с длинными руками и ногами, настоящей «синей рубашкой». Звучным голосом, который когда-то долетал до марсов, он спросил:

— Какого дьявола ты там делаешь?

Ямамото наконец пробрался сквозь изгородь и побежал. Караульный ринулся за ним, запутался в ветвях и заревел, как бык. Ямамото услышал вдали ответные крики. Он повернул и побежал вдоль высокой стены. Готовясь к своей «экскурсии», он узнал, что стену воздвигли после того, как во время разлива реки Потомак на верфь попали грабители. Стена слишком высока, чтобы перелезть.

По гравию стучали башмаки. Старик кричал. Мигали электрические фонарики. Вдруг Ямамото увидел путь к спасению — возле самой стены росло дерево. Цепляясь резиновыми подошвами за кору, он взобрался на нижнюю ветку, поднялся еще на две и перепрыгнул через стену. Позади слышались крики. Улицы города, открывшиеся его глазам, были пусты. Ямамото спрыгнул, согнув колени, чтобы смягчить удар при падении.

У мыса Баззард, в самом начале Первой улицы, Ямамото сел в восемнадцатифутовую моторную лодку, которую приводил в движение «бесшумный» мотор Пирса в две лошадиные силы. Рулевой вывел лодку в реку Потомак и повернул вниз по течению. Лодку окутал покров тишины, и Ямамото облегченно вздохнул.

Спрятавшись от холода в крошечной каюте на носу, он размышлял о том, как близок был к провалу, но все же решил, что не навредил делу. Садовая дорожка, на которой его едва не поймали, была в полумиле от пушечной фабрики. И неважно, что старик видел его лицо. Американцы презирают азиатов. Мало кто из них может отличить японца от китайца. «Поскольку иммигранты из Китая гораздо многочисленнее, чем из Японии, караульный сообщит о вторжении презренного китайца — опиумного наркомана», — с улыбкой облегчения думал Ямамото. «Или о том, — усмехался он, — что какой-нибудь грязный работорговец охотился на дочерей командующего».