– Я не думаю, что мне удастся найти с ними общий язык, – ответил он. – Даже не знаю, о чем я стал бы разговаривать с леди Роуз, если бы встретил ее.

– А, ерунда, я вас научу, – хохотнул Родни. – Поговорите о детях, если у них есть дети, об их успехах – в рисовании, садоводстве, поэзии, – увидите, как они будут тронуты. Знаете ли, я правда считаю, что мнение женщины о стихах стоит выслушать. Не просите ничего объяснять, просто спросите, какие чувства они вызывают. Кстати о чувствах. Кэтрин, к примеру…

– Кэтрин, – быстро перебил его Генри, как будто само упоминание ее имени в устах Родни было для него оскорбительно, – Кэтрин не такая, как остальные женщины.

– Разумеется, – согласился Родни. – Она… – Ему хотелось поговорить о ней, но он запнулся, подбирая слова. – Она очень хороша собой, – сказал он, но как-то неуверенно, совсем не таким тоном, как раньше.

Генри едва заметно кивнул.

– Однако члены вашей семьи… подвержены перепадам настроения, как я понимаю?

– Только не Кэтрин, – уверенно сказал Генри.

– Только не Кэтрин, – повторил Родни, словно взвешивая эти слова. – Может, вы и правы. Но после помолвки она сильно изменилась. Разумеется, – добавил он, – этого следовало ожидать.

Он, видимо, ждал, что Генри согласится с ним, но тот помалкивал.

– У Кэтрин была в некотором смысле нелегкая жизнь, – продолжал Родни. – Я надеюсь, замужество пойдет ей на пользу. У нее большие способности.

– Да, – согласился Генри.

– Но как вы полагаете, в каком направлении они будут развиваться?

Родни перестал изображать из себя светского щеголя и, похоже, просил у Генри совета в том, что его всерьез волнует.

– Ну, не знаю… – осторожно ответил Генри.

– Как вы думаете, может, дети, хозяйство и всякое такое – может, ей будет этого достаточно? Учтите, я целыми днями на службе…

– Уверен, она справится.

– В том, что она справится, я не сомневаюсь, – сказал Родни. – Но… я не мыслю жизни без поэзии. А Кэтрин этого не дано. Она восхищается моими стихами, кстати сказать, но будет ли этого достаточно для нее?

– Нет, – ответил Генри. Он помолчал немного и добавил, словно подводя итог своим размышлениям: – Думаю, вы правы. Кэтрин еще не нашла себя. Она все еще живет в вымышленном мире… Порой мне кажется…

– Что? – быстро спросил Родни, надеясь услышать что-то важное. Но поскольку Генри молчал, Родни продолжил: – Вот почему я… – Однако договорить не успел, потому что дверь распахнулась – это был Гилберт, младший брат Генри.

С его приходом мужчинам пришлось прервать разговор, чему Генри был даже очень рад, поскольку и так сказал больше, чем ему бы хотелось.

Когда проглядывало солнце, а в ту рождественскую неделю оно сияло с необычайной яркостью, сильнее бросалось в глаза все то, что поблекло, потерлось и вообще страдало от недостатка ухода как в Стогдон-Хаусе, так и в усадьбе с тем же названием. Сэр Френсис после индийской гражданской службы вышел в отставку с пенсией, по его мнению, далеко не достаточной для жизни и совершенно не соответствующей его чаяниям. Его карьера сложилась не очень удачно, и, хотя это был милейший пожилой джентльмен, с седыми усами на смуглом лице, на редкость начитанный и знающий множество занятных историй, нетрудно было догадаться, что произошло некое ужасное событие, помешавшее его честолюбивым планам: он был раздражителен и склонен лелеять прежние обиды. Обиды эти относились к середине прошлого столетия, когда в результате неких подковерных интриг его обошли – и то, что по заслугам полагалось ему, самым обидным образом досталось другому, младше его по чину.

Его жена и дети точно не помнят, кто был прав и виноват в этой истории – если допустить, что там вообще были правые и виноватые, – однако та давняя обида наложила отпечаток на жизнь всей семьи. Она отравила существование сэра Френсиса точно так же, как, принято считать, любовное разочарование отравляет жизнь женщины. Долгие размышления о причинах того ужасного провала, привычка вновь и вновь перебирать в памяти все свои надежды и неудачи сделали сэра Френсиса, что называется, эгоистом, а после отставки его характер стал еще более сложным и тяжелым.

Жена почти не могла противостоять его дурному настроению, и потому он не видел в ней проку. Своим доверенным лицом он сделал дочь, Эвфимию [60] , и его ничуть не смущало, что на потакание его прихотям уходят лучшие годы ее жизни. Ей он диктовал мемуары, которые, по замыслу, должны были стать отмщением прошлому, ей же приходилось вновь и вновь заверять его в том, что с ним обошлись бесчестно. В тридцать пять лет щеки ее были почти такими же бледными, как у ее матушки, только в прошлом у нее не было ни солнечной Индии, ни плача младенца в детской. Ей было практически не о чем думать, когда она садилась с вязанием – вот как сейчас леди Отуэй с мотком белой шерсти – и неотрывно глядела все на ту же вышитую птичку все на том же каминном экране. Только леди Отуэй принадлежала к тем людям, для кого была придумана великая британская воображаемая игра в светскую жизнь. Большую часть времени она тратила на то, чтобы казаться соседям и себе самой достойной, важной и занятой дамой, состоятельной и занимающей видное место в обществе. Учитывая реальное положение вещей, такая игра требовала изрядного мастерства. Сейчас – а было ей около шестидесяти – она играла роль скорее для самообмана, нежели ради того, чтобы ввести в заблуждение окружающих. Броня ее истончилась; она все чаще забывала поддерживать образ.