— Тогда ты мог быостаться.

— Да, но я не смог бы работать, — я взглянул на него с некоторым раздражением. Моя голова начала гудеть. Это было не очень приятное чувство алкогольного опьянения, но тем не менее я сделал знак официанту, который крутился неподалеку, и попросил еще. — Сейчас я нахожусь в таком состоянии, что с трудом завязываю собственные шнурки.

Нет, неверно. Это была меланхолия, и шнурки не имели к этому никакого отношения.

— Роджер, у меня депрессия.

— Понесшие тяжелую утрату не должны продавать дом после похорон, — сказал Роджер, и мне, находящемуся под мухой, это показалось чрезвычайно остроумным и достойным Г. Л. Менкена. [88] Я засмеялся.

Роджер улыбнулся, но лицо его оставалось серьезным.

— Так оно и есть, — продолжил он. — Одна из немногих интересных дисциплин в моем университете называлась «Психология человеческого стресса». Подобными небольшими модулями они заполняют заключительные восемь недель учебного процесса после того, как ты стал педагогом…

— Ты собираться быть преподавателем? — спросил я, как громом пораженный. Я не представлял себе Роджера в роли учителя, а затем вдруг представил себе эту картину.

— Я действительнопреподавал в течение шести лет, — ответил Роджер. — Четыре года — в средней школе и два года — в начальной. Но это не относится к делу. На лекциях по той дисциплине поднимались вопросы человеческого поведения в стрессовых ситуациях таких, как брак, развод, лишение свободы, потеря близкого человека. Это не было руководством к действию, как правильно жить, но если внимательно слушать лекции, то нельзя было не извлечь несколько полезных советов. Один из них касался того, как пережить тяжелую утрату, по крайней мере, в течение первых шести месяцев в том доме, где жили вы со своим дорогим человеком, который ушел в мир иной.

— Роджер, это не одно и то же, — я отхлебнул новую порцию спиртного, которая на вкус не отличалась от предыдущей. Мне пришло в голову, что я уже ничего не соображаю. Мне также пришло в голову, что меня это не волнует ни в малейшей степени.

— Однако это тоже самое, — сказал он, наклонившись ко мне с серьезным лицом. — Это может прозвучать странно, но Рут для тебя сейчас мертва. Ты можешь видеться с ней время от времени, но если я правильно понял, что ваш разрыв отношений окончателен, то Рут, назовем ее «Рут, твоя возлюбленная», мертва для тебя. И ты горюешь.

Я открыл, было, рот, чтобы сказать, что он несет полную чушь, но закрыл снова, потому что в его словах была часть правды. Вот что значит любить без взаимности, не так ли? Это как горевать по любимой, которой уже нет или которая мертва для тебя.

— Люди склонны считать, что «горе» и «депрессия» — равнозначные понятия, — сказал Роджер. Его тон стал более педантичным, чем обычно, а глаза покраснели. Мне пришло в голову, что Роджер тоже уже ничего не соображает. — Но это не так. Конечно, горе включает в себя депрессию, но также много других чувств, от вины и печали до злобы и облегчения страданий. И тот, кто пытается убежать от всего этого, пытается спрятаться от неизбежного. Он оказывается в новом месте и обнаруживает, что чувствует ту же самую гамму ощущений, которую мы назовем горем, с тем отличием, что теперь к этому еще примешивается ностальгия и чувство того, что утрачена способность в конечном счете обращать горе в воспоминание.

— И ты помнишь этот курс лекций по психологии восемнадцатилетней давности?

Роджер немного отпил из своего бокала.

— Конечно, — ответил он. — Я получил «отлично» по этому предмету.

— Бред собачий.

— И я также переспал с практиканткой, которая читала тот предмет. Какой сексуальной штучкой она была!

— Я не собирался съезжать со своей квартиры, — сказал я, хотя понятия не имел, собирался я съезжать или нет… и вообще, это было не его дело.

— Не имеет значения, покинул бы ты свой двухкомнатный клоповник или нет, — сказал он. — Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю. Твоя работаи есть твой дом.

— Правда? Тогда крыша в этом доме протекает, — сказал я, и даже этопоказалось мне остроумным. Да, я уже точно ничего не соображал.

— Помоги мне заделать течь, Джон, — настоятельно попросил он, наклонившись ко мне. — Вот о чем я веду речь. Вот почему я пригласил тебя сюда сегодня вечером. Твое согласие — это единственное, что может скрасить, несомненно, один из самых ужасных периодов в моей жизни. Помоги нам обоим. Останься.

— Ты не обидишься, если я скажу, что это выглядит немного неожиданно и корыстно?

Он откинулся на спинку стула.

— Я уважаю тебя, — произнес он с прохладцей, — и ты мне по душе, Джон. Если бы это было не так, я бы не напрягался, пытаясь тебя удержать.

Он замешкался, собираясь что-то сказать, но промолчал. Его глаза сказали за него сами: и унижаюсь тут перед тобой, чуть ли не вставая на колени.

— Не понимаю, зачем ты напрягаешься, — сказал я. — Я, конечно, польщен, но…