Стоун нахмурился:

— Тогда как вы это сделаете? Если вы не можете добраться до неё, как…

— Я не могу «добраться до неё», как вы выразились, пока она там, за этими стенами. Но здесь у меня есть способы! Здесь я хозяин, и у меня есть защита.

Стоун понял, к чему тот клонит:

— Я должен доставить её сюда?

Губва улыбнулся и кивнул:

— Совершенно верно.

— В таком случае вы действительно сумасшедший! Если то, что вы мне рассказали о Гаррисоне, хотя бы наполовину правда — он из меня фарш сделает!

— Это вполне вероятно, — мягким тоном согласился Губва. — Но этого можно избежать. — Он снова улыбнулся.

— И через меня он найдёт вас, и…

— Нет, — перебил тот, и его улыбка тут же исчезла. — Он меня не найдёт. Если вы будете раскрыты, ваш разум просто самоуничтожится. Он выгорит прежде, чем сообщит что-нибудь обо мне. О, да, мистер секретный агент Стоун — вы умрёте раньше, чем заговорите, или до того, как из вас извлекут информацию.

— …и в любом случае, я не стану этого делать.

Улыбка Губвы вернулась и становилась шире с каждой минутой. Он покачал своей большой, с белыми волосами, головой:

— Нет, вы станете, — он взялся за кресло Стоуна и покатил его через комнату. Двери зашипели, открывшись при их приближении. — Я сейчас покажу вам мою мысле-лабораторию, мистер Стоун. Будучи секретным агентом, вы наверняка знакомы с термином «промывание мозгов». Я уверен, что знакомы. Так вот, моя мысле-лаборатория — настоящая прачечная для мозгов. И, конечно, я уже упоминал о моём опыте и знаниях в сфере гипноза. Да…

Двигаясь вдоль коридора, огромный альбинос ненадолго замолчал, затем продолжил:

— Ох, дорогой мистер Стоун! Вы меня удивляете! Где же ваши не очень лестные мысли по этому поводу?

В то время, как Харон Губва занимался Стоуном в своей мысле-лаборатории, Вики Малер сидела у постели Гаррисона в небольшой белой палате больницы в Хаслемере, в графстве Суррей.

Обстановка в палате была спартанской по любым меркам, но личный врач Гаррисона — очень уважаемый человек, чьи пациенты были чрезвычайно богатыми и/или очень важными персонами — предпочитал простоту. Для него минимализм был синонимом чистоты и гигиены, а чистота является первейшей необходимостью для успешного лечения. На короткое время Вики осталась наедине с Гаррисоном, который в настоящее время был единственным стационарным пациентом, но доктор Джеймисон был где-то поблизости.

Окно палаты смотрело из-под ветвей ивы на подстриженный, огороженный сад. За забором в утренних солнечных лучах сверкал ручей, или речка. Фактически, это место было не больницей в общепринятом смысле этого слова, а домом Джемисона. Эта частная клиника была очень дорогой, зато её не так-то легко найти, и Вики была довольна тем, что Гаррисон был здесь в безопасности. От чего именно в безопасности, она не могла сказать. Может быть, от его собственных мешающих спать страхов. От убийц — вроде потенциальных убийц, подстроивших аварию самолета — которые могли объявиться.

До сих пор их личная безопасность не была касающейся её проблемой. Безопасность обычно шла рука об руку с Гаррисоном; находиться рядом с ним было безопасно. Или так было прежде.

Она посмотрела на него; он спал под действием успокоительного. И он нуждался в ней. Его лицо было искажено, лоб изборождён морщинами. Руки, лежащие поверх одеяла, время от времени слегка подёргивались…

Вики приехала час назад. Она поздоровалась с доктором и его медсестрой-ассистентом, вероятно, его женой. Они сказали ей, что Ричард не просыпался и должен проспать до утра понедельника. Поскольку сегодня была пятница, у него впереди было ещё три полных дня и три ночи для отдыха, и доктор Джеймисон был готов поручиться, что это действительно будет полных трое суток.

Из полиции дважды звонили по телефону, запрашивая показания Гаррисона в отношении подорванного самолёта, но врач велел отложить это на будущее. Его пациента нельзя тревожить, заявил он им. Гаррисон был физически и умственно истощён, балансировал на грани нервного срыва, и единственным надёжным способом поправиться для него был отдых.

Также возник вопрос с контактными линзами, которые прибыли в то время, как Гаррисон и Вики были на острове Родос. Она не знала, что Ричард сделал для доктора Джеймисона, но для него забота о глазах Гаррисона и её самой, казалось, вовсе не была проблематичной. Он уже подогнал линзы Гаррисона (в соответствии с предыдущим заказом, видимо), а к прибытию Вики надел затемнённые очки, чтобы примерить ей линзы. Через несколько минут ношения она уже привыкла к ним. Затем её проводили к палате Ричарда и оставили с ним наедине, где она до сих пор просто сидела у его постели.

Теперь она очень осторожно взяла его за руку. Его кожа была прохладной, кисть казалась тонкой, почти хрупкой. Пластиковая рука. Она сжала её, просто чтобы убедиться. Но в чём? В том, что Гаррисон был настоящим? Что она была реальной? Вики обнаружила, что дрожит. Была ли она реальной?

Тот факт, что она больше не любила Гаррисона, вдруг расцвёл в её голове, как некая странная орхидея. Минуту назад этот цветок не заявлял о себе, а сейчас уже раскрылся, гибридный и без запаха. Он не был красивым, но, как ни странно, не был и уродливым. Он просто был: факт, как ни трудно его принять. Ибо как можно любить постоянную угрозу? Топор, подвешенный над головой… истёртую верёвку, на которой висишь над обрывом, держась одной рукой… часы, неумолимо отсчитывающие секунды последнего часа.