По своему обыкновению, я заявился домой без всякого предварительного уведомления. С работы жене тоже не позвонили, потому что, получив указание прибыть в Москву, я сразу его выполнил, не посчитав нужным извещать об этом Центр.

На мой звонок Татьяна, не спрашивая, кто там, открыла дверь, и на лице ее отразилась такая гамма чувств, что все вопросы о том, как меня любили и ждали, отпали сами собой! Как когда-то в сочинском санатории, мы стояли, обнявшись, у входной двери, и, как и тогда, она прижалась ко мне, уткнувшись заплаканным лицом в плечо.

Меня всегда поражала необыкновенная способность прижиматься ко мне всем телом, так что между нами совершенно не оставалось ни малейшего свободного пространства. От ее ласк я почувствовал легкое головокружение и непроизвольно с такой силой сжал ее в своих объятиях, что она издала легкий стон, а рука моя, лежавшая на ее груди, вдруг стала влажной.

— Что у тебя там мокро? — целуя ее в мочку уха, спросил я.

— Что-что? — не пытаясь ослабить мои объятия, прошептала Татьяна. — Молоко, вот что!

Словно в ответ на ее слова из комнаты послышался сначала негромкий писк, а вслед за ним басовитые всхлипывания.

— Ванечка проснулся, — отстранилась от меня Татьяна. — Кормить пора.

Мы прошли в комнату, где, запеленатый до пояса так, что свободным оставались лишь пухлые ручонки, лежал в своей кроватке мой долгожданный сын. Увидев меня, он сразу перестал плакать, с интересом посмотрел на усатого дядю, а затем улыбнулся.

— Смотри, узнал своего папочку! — обрадовалась Татьяна.

Она расстегнула халатик и взяла сына на руки. Ванечка двумя руками ухватился за грудь и смачно зачмокал губами.

— Такой кусачий! — поморщилась Татьяна. — А теперь еще два зуба вылезли.

— А где Иришка? — вспомнил я про дочь.

— Скоро придет. Она у подружки на дне рождения.

И только она это сказала, как хлопнула входная дверь, и в квартиру ворвалась Иришка. Увидев меня, она взвизгнула от восторга и бросилась мне на шею. Вся семья снова была в сборе!

А через час, когда мы ужинали на кухне, Иришка строго глянула на меня и спросила:

— Папочка, а когда ты заберешь нас к себе?

— Видишь ли, мышка, — по привычке начал я, вспомнив игру, которую придумал, когда дочери было около пяти лет. Она начала учить алфавит, и я, уходя утром на работу, писал на листке бумаги печатными буквами разные слова и прятал записки ей под подушку.

Проснувшись, Иришка находила очередную записку и начинала ее читать. Если попадалась незнакомая буква, она обращалась к маме и, прочитав с ее помощью все слово, до следующей записки носила придуманное мной прозвище, пока как следует не запоминала все буквы. И так постепенно, побывав «мышкой», «зайчихой», «курицей», «черепахой», «стрекозой» и несколькими десятками других зверюшек, она выучила весь алфавит.

— Никакая я тебе не мышка! — внезапно возразила дочь, и я понял, что время, когда я, отвечая на ее вопросы, мог отделываться разными шуточками, безвозвратно ушло. Теперь с ней надо было разговаривать совсем в ином тоне.

— Маму с Ваней я заберу после отпуска, — стараясь не смотреть на Иришку, сказал я. — А вот тебе придется остаться с дедушкой и бабушкой. Ты же знаешь — в посольской школе нет пятого класса.

— Я не хочу оставаться! — решительно сказала Иришка. — Я хочу, чтобы мы были вместе!..

Сколько проблем возникало в семьях загранработников из-за того, что в странах с немногочисленными советскими колониями в лучшем случае были только начальные школы! Сколько детей отбились от рук только из-за того, что родители не имели возможности взять их с собой!

А в семьях разведчиков к возрастным и школьным проблемам прибавлялись еще всевозможные проблемы совершенно необычного свойства, связанные с их профессиональной деятельностью и спецификой пребывания в условиях заграницы.

Один мой коллега рассказывал, с какими трудностями он столкнулся, готовя своего семилетнего сына к выезду в первую загранкомандировку.

А главная трудность заключалась в том, что с самого рождения Вовка твердо усвоил, что отец работает чекистом, привык видеть его в военной форме и вообще помнил много такого, чего ребенок из простой советской семьи помнить не должен. Теперь же, когда отец закончил разведывательную школу и собирался ехать за границу под дипломатической «крышей», все, что было хоть как-то связано с его службой в органах госбезопасности, нужно было вытравить из Вовкиной памяти, чтобы он ненароком не проболтался и не расшифровал своего отца.