— Уходи, — попросила она шепотом.

— Хватайся, — велел мужчина.

Зина не посмела ослушаться. Страх ушел. Она почувствовала обычную пустоту в голове, словно ее голова была стоящим на плите чайником, в котором выкипают последние мысли. Мужчина привел ее в квартиру, захламленную антиквариатом, пропахшую мужским потом и пивом. Велел раздеваться. Зина разделась, потому что предпочитала слушаться мужчин. Вся ее жизнь была построена на послушании. Она знала, что, если не будет слушаться, ее побьют. Сначала ее бил отец, потом молодой человек, с которым она встречалась, затем сутенер. Мужчина повесил шубу сушиться, порылся в шкафу и нашел для Зины платье; оно было старомодное и на размер больше, чем надо, но Зина его надела. Мужчина принес ей чашку горячего чая. Зина не любила чай. Она вообще не любила безалкогольные напитки, предпочитая пить коньяк, но всё равно взяла чашку и выпила чай до дна. Мужчина сидел на полу рядом с грудой старых пластинок. Зина спросила, как его зовут; он не ответил. Зина опустилась рядом с ним на пол, стала перебирать пластинки. Пластинок было много. Зина не узнавала имен исполнителей, потому что никогда не интересовалась музыкой. Она выбрала пластинку наугад и протянула мужчине, чтоб он поставил ее, но тот будто не заметил протянутой руки.

— Ты обижаешься на меня за что-то? — спросила Зина.

Он покачал головой:

— Нет.

— Спасибо, что спас, — сказала Зина.

— Я не спасал тебя, — сказал он. — И я не знаю, что теперь с тобой делать.

— Я подожду, когда одежда высохнет, и уйду, — пообещала Зина.

— Кто тот человек, который ударил тебя?

— Это мой жених, — сказала Зина. — Он правильно сделал, что ударил меня; я ему дерзила.

— Дерзила?

— Он попросил меня о маленьком одолжении, а я накинулась на него с упреками, — объяснила Зина. — Это было нехорошо с моей стороны.

— Ты любишь его?

— Конечно. — Зина вертела в руках пластинку. — Он умный. Я люблю его за ум и идеи; ты знаешь, у него в голове много разных идей, как сделать мир лучше. Он действительно умный человек, мой Мишенька, и я могу слушать его часами, пусть даже половины не понимаю. — Она вздохнула. — Однако у него, как и у всякого мужчины, есть свои потребности, и он сердится, если я не выполняю его желания в срок. — Она повернула голову. — И все-таки: как тебя зовут?

— Танич.

— Какое странное имя.

— Это не имя, а фамилия.

— А имя у тебя есть?

— Есть.

Зина не знала, что еще можно спросить в такой ситуации, и стала бродить по комнатам, рассматривая старые вещи. Танич сидел на полу и думал, как ему поступить. Сначала у него была мысль убить Зину, потому что он давно хотел убить взрослого человека, но потом он вспомнил, что придется возиться с телом, и ему стало лень. К тому же, чтоб убить, не стоило приглашать жертву в свою квартиру, это слишком рискованно.

Зина тем временем решила, что трехкомнатной квартире Танича не помешает женская рука. Она попросила Танича, чтоб он вытер пыль и вымыл полы, но Танич не захотел ничего этого делать; тогда Зина пошла на кухню, взяла из мойки грязную тарелку, чтоб помыть ее, но жирная тарелка выскользнула у нее из рук и разбилась. Танич прибежал на кухню и уставился на осколки. Зина завопила, что у Танича бардак и что он совсем не следит за домом: она поскользнулась на хлебной корке, валявшейся на полу, и случайно уронила тарелку: Танич не имеет права винить ее в порче имущества. Она оттолкнула Танича и взяла швабру, чтоб снять с потолка паутину, но случайно задела шваброй люстру: у люстры отвалился плафон. Плафон упал Зине на голову. Зина не унывала: уселась на диван и приложила к шишке лед. Растерявшийся Танич начал подумывать, что убийство, быть может, не такая плохая идея. Зина велела принести ей коньяку, потому что она леди и желает выпить. Танич не принес ей коньяку: у него не водилось другой выпивки, кроме пива. Да и пиво вчера кончилось. Строго говоря, даже если б у него был коньяк, он бы не стал угощать им Зину. Зина взяла сумочку, чтоб достать телефон и сделать звонок, но оказалось, что при падении в подворотне она нечаянно раздавила мобильник. Зина попросила телефон у Танича и ушла с ним в другую комнату. После долгого разговора она вернулась и расхаживала по комнате, бросая хозяйские взгляды на мебель. Танич рассердился. Он потребовал, чтоб Зина вернула ему телефон, но она притворилась, что не слышит его. Он потребовал во второй раз, и тогда она все-таки отдала ему телефон, брезгливо протянув его двумя пальцами, словно это было мерзкое насекомое. Танич решил проверить, не высохла ли ее одежда. Раздался звонок в дверь. Танич пошел открывать: на пороге стояла светловолосая девочка лет десяти со школьным рюкзаком за спиной и огромным пакетом в руке. Она молча смотрела на Танича, а Танич молча смотрел на нее. Он чувствовал себя как в дурном сне. В прихожей появилась Зина. Она поцеловала девочку в лоб и забрала у нее пакет. Танич ничего не понимал. Зина объяснила, что девочка ее дочь, зовут ее Дианочка, и если Танич не возражает, они поживут у него денек-другой. Дело в том, что злая хозяйка квартиры, где они нашли временное пристанище, требует, чтоб Зина заплатила вперед за полгода, но она не может заплатить, потому что у нее нет денег; деньги появятся только послезавтра. Танич, будучи человеком добрым, обязан войти в положение несчастной женщины и ее ребенка. К тому же Танич один как барин живет в трехкомнатной квартире; ничего страшного, если он немного потеснится. Не дождавшись ответа, Зина с Дианочкой ушли в спальню, где вынули из пакета предметы гардероба, постельное белье и различные женские принадлежности. Зина стала причесываться. Дианочка была серьезная девочка: она вынула из рюкзака учебники, тетради и пенал и, расположившись прямо на полу, стала делать домашнее задание. Танич спросил, где ее отец; он боялся, что скоро в дверь раздастся еще один звонок. Но Зина про отца Дианочки ничего не сказала. В пакете она обнаружила бутылку дешевого коньяку и расцеловала дочь в обе щеки. Дианочка, кажется, не заметила, что ее целуют. Проявляя родительскую заботу, Зина спросила, как у Дианочки дела в школе, но Дианочка не ответила, погруженная в мир задач и упражнений. Зина велела Таничу принести рюмок, бокалов или еще чего-нибудь, куда можно налить коньяк, и пару лимонов для закуски. Танич принес рюмки, а лимонов у него отродясь не водилось. Зина, вульгарно развалившись на кровати, выдула три рюмки подряд. Щеки ее порозовели, в голове образовалась приятная невесомость. Она смотрела на Танича и не понимала, что он тут делает; ей казалось, что она живет в этой квартире давно, а неприметный мужчина, переминающийся с ноги на ногу посреди комнаты, — случайный гость. Она выпила еще пару рюмок для прояснения ситуации. Потом еще три, чтоб подстегнуть мысль. После девятой она внезапно подскочила, замахала на Танича руками и закричала, чтоб он убирался из ее дома, иначе она вызовет милицию; то есть, поправилась Зина, полицию. Дианочка взяла мать за руку. Зина сразу замолчала. Дианочка подвела ее, слегка оторопевшую, к кровати и уложила спать. Мне холодно, пожаловалась Зина. Дианочка накрыла одеялом голые мамины ноги, стянутые нитями выпуклых вен. Зина поблагодарила доченьку за проявленную заботу, чмокнула в щеку и уснула. Дианочка подошла к Таничу и, не поднимая глаз, тихо извинилась за поведение матери. Она сказала, что им действительно негде сегодня ночевать, но завтра на рассвете они уйдут; если он предоставит им ночлег, конечно. Танич спросил, правда ли Дианочкина мать получит послезавтра деньги; если так, пусть остаются до послезавтра. Дианочка покачала головой и ласково, словно разговаривала с малышом, объяснила Таничу, что мать ее проститутка и то, получит ли она деньги, зависит от дяди Пети, ее сутенера, а так как мать в последнее время забыла о своих обязанностях, проводя время с женихом, то дядя Петя ничего ей не даст, а если увидит поблизости, то изобьет. Однако ничего страшного в этом нет, добавила Дианочка, я знаю, где можно раздобыть деньги, и завтра обязательно их раздобуду. А нельзя ли взять денег у маминого жениха, спросил Танич, но Дианочка покачала головой: к сожалению, денег у него не допросишься. Вернее всего, он не собирается жениться на маме, а встречается с ней лишь для того, чтобы бесплатно заниматься взрослыми делами. Кроме того, в лице мамы он нашел благодарного слушателя: она с восхищением относится к высказываемым Мишей общечеловеческим идеям. Танич смотрел на Дианочку, разинув рот: он впервые видел такого трезвомыслящего и самостоятельного ребенка. Он пошел на кухню мыть нож, которым намеревался проткнуть Дианочку, чтоб выпустить ее светлую душу из грязной телесной оболочки. Однако он вспомнил, что находится дома и мертвое тело придется нести мимо дверей, которые ведут в жилища любопытных соседей. Тоска овладела Таничем. Он порезал колбасу и хлеб, налил в стакан кефиру, расположил угощение на подносе и отнес Дианочке, с жалостью разглядывая несчастного ребенка, которому и дальше предстоит жить в мучениях. Дианочка вежливо поблагодарила Танича за еду и поела прямо на полу, промокая губы бумажной салфеткой. Затем она помыла нож, которым Танич хотел ее убить, а заодно и остальную посуду. Кроме того, она вытерла пыль с мебели, поснимала с потолка паутину и надраила полы; доделала уроки и села в углу с книгой. Книга называлась «Приключения Незнайки и его друзей», про дружных коротышек, которые жили в Цветочном городе, и Дианочка почему-то плакала, когда ее читала. 

Программист Щеглов любил свою годовалую дочь Полину, которую называл Помнушкой. Он звал ее так, потому что ему нравилось мять кончиками пальцев ее пухлые щечки и приговаривать при этом: «А вот кому щечки помну, а вот кому помну, помнушеньке моей!» Каждое утро, вставая с постели, он жаловался, что не хочет идти в постылый офис. Лучше бы вместо этого он поиграл с Помнушкой в свое удовольствие. За чисткой зубов Щеглов обещал жене, что, вернувшись с работы, обязательно повозится с доченькой, но вместо этого, вернувшись, садился за компьютер и проводил время в блогах успешных людей, пытаясь разгадать секрет их успеха. В последнее время он разочаровался в успешных людях и пристрастился к форуму, который был посвящен серийным убийцам. Помнушка на маленьких ножках подходила к креслу Щеглова, что-то пищала, и Щеглов кричал жене, чтоб она забрала девочку, потому что та мешает ему сосредоточиться. Жена забирала надоедливого ребенка в соседнюю комнату. Недавно на форуме появился человек, который утверждал, будто он знает, кто такой Молния. Его сообщения с множеством грамматических ошибок вызывали дружный смех интернет-публики. Щеглов любил писать на форуме про этого человека «Вот идиот» или развернуто: «Откуда такие идиоты берутся, их что, КЛОНИРУЮТ?!» Со временем ему надоедало писать «Вот идиот», и он вспоминал, что собирался провести время с Помнушкой. Но Помнушка уже спала в своей маленькой кроватке, сунув большой пальчик в рот. Щеглов ложился рядом с женой и гладил ее по голому плечу, надеясь вызвать в любимой женщине страсть, но жена отмахивалась от него, потому что за день слишком уставала с дочкой и хотела отдохнуть. В расстроенных чувствах Щеглов уходил на кухню, чтоб покурить в открытую форточку и подумать о бессмысленности семейной жизни. Ему хотелось пожаловаться друзьям на фригидность жены, но друзей у него не было.

Двумя этажами ниже Щеглова жил Меньшов: это он писал на форуме, что знает, кто такой Молния. На самом деле Меньшов не был уверен, что знает, кто такой Молния, однако в последнее время он слишком много пил и не ходил на работу, и у него появилось время, чтоб писать в Интернете всё, что взбредет в голову. Выйдя из запоя, он первым делом позвонил в офис и спросил, как там дела. Людочка ничего не ответила. Она громко дышала в трубку, и Меньшов повторил вопрос. Людочка сказала, что всё в порядке: за прошедшую неделю ничего особенного не случилось.

— А как поживает Чуркин? — холодея, спросил Меньшов.

— Что?

— Как там Чуркин? — громче спросил Меньшов.

Людочка не знала, что ответить, и поэтому, немного помолчав, повесила трубку. Меньшова молчание Людочки могло бы напугать, но он знал, что это обычная Людочкина манера разговаривать, поэтому хоть и испугался, но не особенно, а вскоре страх заслонила скука. Меньшов ходил по спальне в домашних тапочках, заложив руки за спину, и спрашивал себя: «Что я, собственно, видел?» и сам себе отвечал: «Собственно, я не видел ничего такого». В конце концов он убедил себя, что не видел в квартире Чуркина ничего такого. Он сел в кресло и застыл, бледнея от мысли, что завтра ему предстоит очередной тоскливый день на работе.

На следующий день Меньшов явился на предприятие спозаранку. Он ожидал, что на него будут странно поглядывать, но на него вообще никто не смотрел. Только Людочка взглянула, но, погруженная в печальные мысли, не поняла, кто это пришел, и закрыла глаза, чтоб внешние раздражители не мешали ее тихому существованию. Меньшов вошел в свой кабинет и сел в кресло. Чтоб чем-то занять себя, он переставил монитор чуть левее. А потом чуть правее. Столешницу покрывал толстый слой пыли. Меньшов позвал Людочку, чтоб она вытерла пыль, но Людочка не пришла; впрочем, Меньшов и не ожидал, что она придет. Он хотел заглянуть в кабинет, где работали Чуркин и другие монтажники, но остался сидеть. Вынул из шкафа папку с принципиальными схемами, повертел в руках и положил на место. В кабинет, не стучась, вошел замначальника пусконаладки, которого звали Ливан. На самом деле его звали как-то по-другому, но никто не помнил как. Никто не помнил и откуда взялась кличка Ливан. Сам Ливан, если его спрашивали о кличке, сводил густые брови к переносице и жаловался на гастрит; он любил поговорить о своих болячках.