По приказу одной из капо четверо заключенных подняли Сару за руки и за ноги и отнесли в относительно чистый барак, где за красной занавеской стояло четыре или пять коек. В дальнем углу находилась наполненная водой ванна, куда женщины без особой осторожности бросили свою ношу. Сара взвизгнула — вода была ледяная. Она попыталась подняться, но одна из заключенных сказала ей по-французски:

— Лежи спокойно. Нам приказано тебя вымыть. Чем скорее мы покончим с мытьем, тем лучше для тебя…

— Меня вымыть?

— Да, чтобы ты понравилась Большой Берте.

— Кто такая Большая Берта?

— Лагерный врач. Это не настоящее ее имя, а прозвище, которое мы ей дали. Она любит женщин. Если женщина ей понравится, она приказывает прежде всего ее вымыть, а уж потом…

— Замолчи! — строго прервала ее другая заключенная, по всей видимости, очень красивая в прошлом.

— У нас говорят: за ученого двух неученых дают, вот я и учу…

Переговариваясь таким образом, они мыли ей тело и голову отвратительно пахнущим розовым мылом. Хотя вода была холодной, Сара получила удовольствие от мытья.

— Ты, должно быть, очень ей понравилась, раз уж она приказала вымыть тебя туалетным мылом. Малышке югославке на прошлой неделе повезло куда меньше — ее мыли простым мылом из жира, вытопленного из евреев.

— Замолчи, это не доказано!..

— Какие еще тебе нужны доказательства? Нет на свете ничего, даже самого чудовищного, на что они не были бы способны! Разве ты не видишь каждый день, что они вытворяют? Да и ты сама, хоть и изображаешь из себя проповедницу моральных устоев, тем не менее, не брезгуешь выполнять определенные поручения за дополнительную миску похлебки да за кусок сосиски от случая к случаю!

— Знаю, знаю! Замолчи, прошу тебя!

По лицу несчастной женщины, ополаскивавшей волосы Сары, текли слезы.

— У тебя красивые волосы. Как могло случиться, что они не обрили тебя наголо, как всех остальных?

— Не знаю.

— Не спрашивай. Она была в борделе, а ты прекрасно знаешь, что там не любят лысых девок.

Проглотив миску густой и горячей похлебки и лежа на койке под белой простыней с забинтованными ранами, в чистой сорочке из грубой ткани, Сара попыталась собраться с мыслями. Откуда такая внезапная перемена? Сначала ее избивают, не оказывают никакой помощи, убивают сотню женщин вокруг нее, но ее оставляют в живых, потом моют, лечат, кормят, укладывают в теплую и удобную постель. Почему? Впрочем, лучше бы было никогда и не узнать.

Доктор. Шеффер приказала позаботиться о Саре не потому, что хотела сделать ее своей любовницей, а для того, чтобы Сара смогла осмыслить во всей полноте то, что ей предстояло пережить.

Будучи еще молодым врачом, Роза Шеффер перед войной блестяще сдала экзамены по гинекологии и начала работать ассистенткой у знаменитого гинеколога профессора Карла Клауберга, получившего мировую известность благодаря исследованиям действия прогестерона и считавшегося непререкаемым авторитетом после опубликования статей о гормональном лечении. Пройдя медицинскую практику в одной из больниц Кёнигсхютта, она стала помогать профессору в его опытах по стерилизации женщин, так называемых низших рас, в концлагере Освенцим. Среди ее коллег там были фельдшер Бюннинг и химик Гебель, представлявший лаборатории Шеринг-Кальбаум. Начисто лишенная чувства сострадания, она ассистировала и участвовала в стерилизации десятков еврейских женщин из Франции, Голландии, Бельгии, Греции, Польши, России… Карл Клауберг и Роза Шеффер были чудовищной, хотя и комической, парочкой: он ростом метр пятьдесят сантиметров и она, вымахавшая до метра семидесяти пяти!.. Направленная руководить родильным отделением в Равенсбрюке, Шеффер сблизилась там с доктором Гердой Оберхейзер, ассистенткой профессора Карла Гебхарда, который, будучи другом и лечащим врачом Гиммлера, испытывал на заключенных эффективность сульфаниламидов. Некоторые из тех, на ком он экспериментировал (он нежно называл их всех «мои крольчата»), умерли, а те, кто выжил, остались инвалидами на всю жизнь.

В Равенсбрюке доктор Шеффер особо отличала самых гнусных и самых подлых среди персонала, а также среди уголовниц и проституток. Горе было тем девушкам и молодым женщинам, которых она приглашала на свои вечеринки для избранных. После этого они чаще всего либо попадали в газовые камеры, либо умирали от «сердечного приступа» вследствие сделанного им вливания смертельной дозы какого-нибудь препарата. Быть выбранной Большой Бертой означало быть приговоренной к скорой смерти. Некоторые заключенные, еще сохранившие остатки былой красоты, мазали себе лица сажей или землей, чтобы не быть замеченными воинственной амазонкой, которая больше всего на свете любила забавы с молодыми и унижение тех, кого себе подчиняла. За долгие годы она привыкла к тому, что ее сотрудники, а потом и заключенные лагеря дрожали перед ней. Вот почему протест Сары вызвал в ней неописуемое изумление и ярость.

Четыре года немецкой оккупации, поборы, последовавшие за освобождением Франции, атмосфера ненависти и подозрительности, захлестнувшая страну, наконец, нищета до основания разрушили простые, обывательские представления Альбертины и Лизы де Монплейне. Война закончилась, но прежний порядок жизни не восстанавливался. Сестры превратились в старушек, постоянно дрожащих перед неведомым будущим. Раньше они думали, что с окончанием сражений придет конец и лишениям. Но с течением времени для них становилось все более очевидным, что никогда уже не вернется спокойная довоенная жизнь. Трудности повседневного существования были такими же, как и в самые тяжелые годы: ограничения в потреблении продуктов, тканей, угля, продовольственные карточки, нескончаемые очереди у дверей пустых лавок. Хорошо еще, что подторговывала Лаура. Без этого они не смогли бы вообще прожить, тем более что деньги у них были на исходе.

Но еще хуже было моральное состояние сестер. Позор Франсуазы пал и на их головы. Друзья посещали их все реже и реже. Лиза была неутешна от того, что растеряла партнеров по бриджу. Альбертина внешне проявляла большую стойкость, но внутренне страдала еще сильнее. Она упрекала себя в том, что не сумела уберечь дочерей своей племянницы Изабеллы и не смогла противостоять действиям Леа и сомнительным торговым операциям Лауры. Бедняжка не находила утешения даже в молитве, ибо потеряла веру. В этом была ее глубокая личная драма. Она часто думала об отце Адриане, и только боязнь причинить боль дочерям своей дорогой Изабеллы и особенно сестре Лизе, которую она не переставала считать ребенком, не позволила ей лишить себя жизни по примеру доминиканца.