— Тетя Альбертина права. Ни к чему погружаться с головой в грустные воспоминания. Надо сделать над собой усилие. Я помогу тебе, Франсуаза, а ты мне.

Плача и нервно смеясь, сестры обнялись.

И вновь настали ясные дни — как в природе, так и в отношениях между обитателями Монтийяка. На семейном совете было решено, что Альбертина и Лиза будут жить в большом доме на втором этаже, где для них будут обустроены удобные комнаты, и что они без промедления дадут объявление о продаже домика в Лангоне. Не прошло и недели, как появился покупатель — молодой врач, желавший обосноваться невдалеке от родителей-пенсионеров, живших в Вилландро. Продажа домика принесла определенный достаток всей семье, позволила приобрести кое-какой инвентарь для виноградника, а также новый маленький грузовичок и подержанную легковую машину. В начале лета сестры де Монплейне не без грусти перебрались на постоянное жительство в Монтийяк. Лиза предпочитала, как она выражалась, «жить в городе», подразумевая под этим Лангон, что неизменно вызывало смех у Леа.

— Не волнуйся, милая тетя, я буду возить тебя за покупками в магазины Бордо, — утешала она старушку.

Пожилая модница и вправду успокоилась, услышав такое обещание. Альбертина же, не знай она о своей тяжелой болезни, никогда не согласилась бы на переезд из одного только опасения стеснить племянниц. Однако больше всего на свете она боялась оставить одну-одинешеньку свою ненаглядную и простодушную Лизу после ее, Альбертины, смерти. Не сказав никому ни слова, она купила участок на кладбище в Верделе недалеко от могилы Тулуз-Лотрека и от места захоронения Изабеллы и Пьера Дельмасов. Эта скромная и скрытная женщина готовилась в последний путь с единственной заботой: свести к минимуму хлопоты близких и любимых ею людей по ее погребению. Она хотела уйти из жизни со свойственным ей достоинством.

Каждый день Леа поджидала на пороге почтальона, но время шло, а от Франсуа не было никаких известий. Наконец, как-то утром ей вручили помятый конверт с множеством марок и штемпелей. Письмо было отправлено из Аргентины три месяца назад.

Леа бегом спустилась к террасе и, усевшись на металлическую скамью, на которой любил по вечерам отдыхать отец, нетерпеливо разорвала конверт.

«Буэнос-Айрес, 6 марта 1946 года.

Мой нежный ангел!

Нам, видно, предначертано постоянно разлучаться вместо того, чтобы спокойно предаваться любви. После твоего отъезда из Нюрнберга я надеялся вскоре также прибыть в Париж. Но накануне отъезда французское правительство отправило меня в Москву, откуда я тебе неоднократно писал, хотя и был уверен, что ни одно из писем до тебя не дойдет, поскольку советским товарищам повсюду мерещатся шпионы. Конечно, можно было прибегнуть к услугам дипломатической почты, но мне неприятно пользоваться ею для любовной переписки. «Почему?» — спросишь ты (а ты ведь действительно задаешь такой вопрос, не так ли?). Потому что мне всегда претило смешивать мои профессиональные занятия с личной жизнью. Оказавшись проездом на 24 часа в Париже по пути из Советского Союза, я помчался к Лауре на улицу Грегуар-де-Тур. Она мне сообщила, что ты — больная и в состоянии глубокой депрессии — только что уехала в Монтийяк. Я безумно волновался и пытался дозвониться до тебя, но линия была постоянно занята. На следующий день рано утром мне пришлось уехать в Берлин, так и не поговорив с тобой. Позднее, когда я увиделся с Сарой, и она рассказала мне то, о чем ты хорошо знаешь, я понял причину твоего тяжелого состояния. Я круто обошелся тогда с Сарой, обвинив ее в намерении переложить на тебя часть своих переживаний. Но как бы там ни было, эта женщина, к которой я отношусь с большой нежностью, вынесла такое, что строго судить ее абсолютно невозможно. Я понял, что ее рассказ был причиной твоего болезненного состояния и стремления избегать ее: ты ведь отказывалась отвечать на ее неоднократные телефонные звонки. Мне все это понятно. В тебе говорила твоя могучая жизненная сила, побуждавшая тебя смотреть на вещи прямо и избегать всего, что может тебе повредить. Однако в случае с Сарой тебе следовало бы сделать над собой усилие. Она, как и я, с пониманием отнеслась к твоей первоначальной, спонтанной реакции, но ни она, ни я не сможем тебя понять, если в дальнейшем твое отношение к ней останется неизменным. Подумай спокойно. Уверен, что ты со мной согласишься. После Берлина я побывал еще в Риме, Лондоне и Каире, где мне довелось сопровождать генерала Леклерка на борту «Сенегала». Наконец я приехал в Буэнос-Айрес, откуда надеюсь на будущей неделе выбраться. Я рад, что ты в Монтийяке. Наверное, восстановление дома уже закончилось. Все ли тебе там нравится? Если что-то не так, не стесняйся обращаться к архитектору.

Девочка моя, мне так тебя недостает! Так хочется бросить якорь где-нибудь подле тебя, любить тебя, восхищаться твоей любовью к жизни. В тебе, Леа, кроется огромная любовь к жизни. Помни об этом всегда. И остерегайся злых и скучных людей.

Любящий тебя Франсуа».

Ее руки, державшие письмо, медленно опустились на колени. Она слышала, как громко стучит в груди сердце. Только что прочитанные слова звучали в голове. Почему его не было здесь, рядом? Почему она прочла, а не услышала их от него самого? Она вдруг почувствовала страшную усталость. Где он теперь? Что кроется за этими его Поездками? Когда, наконец, он вернется?

Среди друзей Лауры двое или трое считали, что ее разочарование было скорее напускным, кое-кто был убежден в обратном, большинство же вообще не задавалось подобными вопросами, будучи целиком поглощено черным рынком, коммерцией и развлечениями.

В ней мало что осталось от простодушной провинциалки, восхищавшейся маршалом Петеном, а потом увлекшейся молодым полицаем Морисом Фьо, который оказался виновным в смерти Камиллы. Ее знакомство со стилягами из квартала Сен-Жермен-де-Пре и группой молодых спекулянтов с черного рынка превратило ее во вполне самостоятельную женщину. Ей не было равных в умении найти выгодный обмен (сливочное масло на табак, книги на обувь, пластинки с записями американского джаза, на мыло), а также в перепродаже дефицитных продуктов тем, у кого водились деньги. Деньги стали главной целью ее жизни. Имея деньги, можно было приобрести продукты, одежду, удовольствия, друзей. С деньгами можно было позабыть о страхе и быть свободной.

Первое время на нее еще действовали укоры тети Альбертины, и она говорила себе, что ее теперешняя деятельность наверняка огорчила бы покойных родителей. Но вскоре и тетки, и сестры без особых возражений стали принимать от нее «ниспосланную Провидением продовольственную помощь». С тех пор любой упрек по поводу ее нелегальных торговых операций только раздражал Лауру и заставлял пожимать плечами. Уж кто бы говорил, но только не те, кто проиграл войну, четыре года молчал, сотрудничал с оккупантами, выдавал врагу соседей-евреев или участников Сопротивления, не те, кто сначала кричал «ура!» Петену, а потом де Голлю, брил наголо женщин, бросал в колодцы как подлинных, так и мнимых предателей, и кто теперь кидается в объятия американцев!

Двадцатилетние юноши и девушки не желали иметь ничего общего со старшим, чужим для них поколением. Они отвергали тех, кого называли взрослыми, потому что им было стыдно за них. Конечно, среди них были и герои, но они либо погибли, либо пребывали в таком жалком состоянии, что хотелось отвести от них глаза и не замечать. Лаура восхищалась Леа, но считала, что со стороны сестры было величайшей глупостью рисковать жизнью ради страны, которая того не стоила. Теперь, как никогда раньше, надо было торопиться жить, и жить только для себя.