Это – новое прикосновение жизни, сверхотрешен-но скользящей мимо.

В Кциот приезжаем к обеду. По растянувшемуся военному городку слоняется множество солдат. Устойчивая смесь машинного масла, пыли и запахов солдатской кухни стоит в воздухе.

В километре отсюда развалины наббатейского города Ницана.

Читано о нем, перечитано.

В стеклянном зное посреди пустыни встают арочные ворота, ведущие в никуда, остатки акрополя.

Знаменитые археологи и шпионы начала века – Робинсон, Вулли, Лоуренс Аравийский – еще успели здесь увидеть сохранившиеся обломы церквей и мозаик, а потом – первая мировая, турки и немцы роют окопы, бьют мрамор могил. После войны вновь археологи, и находка за находкой: уйма остраконов, более двухсот папирусов, пятнадцать страниц вергил-лиевой "Энеиды", фрагменты Евангелия от Иоанна деяний святого Георгия, в общем-то провинциала, уроженца Лода, погибавшего и воскресавшего и вконец провозглашенного святым покровителем Англии.

Сухой жар колышет соты вымершей цивилизации.

Выпиваю почти полфляги воды.

Оставляем еще один потухший кратер, вулкан духа, некогда огненно бивший из пластов раннехристианского времени, а где-то правее, за нами, за скалистыми гребнями, в каких-то восемнадцати – двадцати километрах, Кадеш-Барнеа, центр вышедших из Египта колен Израиля, прародина человечества, и пустыня, пустыня…

По шоссе едем быстро, и слева, то удаляясь, то приближаясь, из-за скалистой земли неотступно следят за нами стеклянно-остановившимся взором пески Шунра.

Долгие косые тени джипов вовсю пытаются сбежать от цепкого этого взгляда, но не в силах вырваться из-под колес.

Низкое предзакатное солнце кажется яичным желтком, валяющемся в пыли.

На ночлег останавливаемся у развалин Шивты. Глохнут моторы, и мы на миг глохнем от звенящей в ушах тишины.

Внушительная цепочка джипов, включая присоединившиеся в Кциот, становится в круг недалеко от шоссе, у высотки Мицпе-Шивта, за которой, по ту сторону небольшой долины Карха, отчетливо видны подобные сотам развалины Шивты.

Голоса, перебранка, стук раскрываемых консервных банок, треск разжигаемого костра (кто-то собирается варить кофе) – все в этой вязкой предвечерней тишине звучит как из-под слоя воды. Идет распределение караульных вахт. Мне выпадает дежурить с четырех ночи.

Спускаюсь к развалинам.

Может ли быть где-либо более захватывающим зрелище огненно-безмолвного заката над пустыней, чем среди стен мертвого города?

Время, никому не принадлежащее.

Не видно грузно припадающих к земле туристских автобусов, и таблички на палках, воткнутые то тут, то там по древним улицам – как следы марсианской цивилизации вкупе с нелепым строением у входа в заповедник, построенным одной из давних археологических групп.

Стены, стены. Древние дома, вплотную прижавшись друг к другу, как соты, верили в покой и прочность внутреннего дворика с фонтаном или колодцем, повернув спины к пустынным пространствам, чреватым гибелью и нашествием, желая верить в то, что спины, прижатые одна к другой – достаточное средство защиты.

Огненный шар солнца, низко висящий над перекрестком двух улиц, мощенных в шестом веке новой эры, с дренажными каналами по обочине, подобен угловому уличному фонарю.

Темень скапливается в глубинах обширной древней давильни винограда в три камеры доя загрузки гроздьев, широкой мощеной площадки, на которой пляшут тени виноделов, и сусло течет по каналам в обмазанные глиной колодцеобразные ямы.

И почти сразу за давильней ныряешь через проход в атриум церкви, окруженной сотами келий обширного монастыря, церкви с залом доя молитв, апсидами, полом из мелового камня, и стенами, обшитыми мрамором, купелью и ступенями, ведущими к ней.

Величина развалин достаточна доя работы воображения.

Кресты, рыбы, символические сочетания букв и сейчас, на закате, прочерчены глубокими тенями.

В обвалах солнечного света пустыни они, казалось, трепетали живым дыханием.

Еще жарок и медлителен полдень, притолоки и барельефы полны спасительной тени и прохлады, но по углам уже заводится тьма, в щелях пространства едва слышно начинает посвистывать, постанывать, похохатывать ветер пустыни.

Еще красный шар висит над горизонтом, а набегающий редкими порывами гул, внезапно поражает избалованный тишиной слух.

Одиночество в пустыне, чреватое гибелью, рождает страстное желание прижаться друг к другу.

Гул множеств.

С погруженных на дно времени террас налетает порывом гул Исхода.

Гул арабской конницы накапливается за восточным горизонтом в складках Аравийского полустрова.

Беспамятно веселье пляшущих в виноградной давильне.

Гул молящихся в церковных стенах и кельях.

Потрясающая плотность Истории в безлюдной пустыне.

Ощущение небезопасности в любых стенах, даже развалинах – мгновенная замкнутость обостряет дыхание обступающего пространства, грезящего и грозящего нашествием.

Не помогают усовершенствованные дома с внутренними двориками и колодцами, повернувшиеся спиной к гибели, свято верящие в прочность и бессмертие римского строительного гения.

Как гул и толчки землетрясений, не раз сотрясавших Наббатею, как наползающие песчаные чудища Шунра и Агур, – неминуемы сотрясения Истории.