Кормушка продается в антикварном магазинчике – она сделана из бумажного пакета молока, какие обычно продавали в универмагах лет пятнадцать назад. Только разукрашена она ярким зеленым фломастером. А стоит сто рублей. На кормушке написано: «Птицы, приятного вам аппетита!»

В школе нас учили делать кормушки, надо было найти пустой картонный пакет из-под молока, вымыть в горячей воде, вырезать с одной стороны дверку, довольно большую, чтобы воробей, синица или снегирь могли залезть внутрь. Даже рассказывали, как правильно привязывать ниточку. Только мы тогда не дотягивались до веток, чтобы повесить свою кормушку, а то ведь птицы низко обедать не любят. Им подавай туда – ближе к небу, в самую гущу листвы.

– Оказывается, раньше ученые-микробиологи специально заражали себя бактериями и умирали, изучая симптомы болезней. Вот какие были самоотверженные люди! А я вот начинаю чувствовать симптомы старости. Становишься ограниченным, мечтаешь о вкусном обеде, о пледе и газете, по-настоящему интересуют всего несколько человек, и еще думаешь, как бы продержаться на работе до пенсии. Слабеешь. Отдышка и валидол под язык, когда покалывает сердце.

Страшно это – стареть. Не сбежишь. Не приостановишь. Уж лучше думать о птицах.

– Пап, что ты думаешь о птицах.

Отца мой вопрос не удивляет. Он привык, что я выделываю всякие неожиданные вещи и задаю дурацкие вопросы.

– Птицы интересны, хитры и загадочны. У бабушки на Кубани... Помнишь, мы как-то летом ездили туда. Эти улочки с домами в глубине, оплетенные виноградом изгороди, небольшой пруд неподалеку... Я как-то гостил на летних каникулах, а бабушка взяла инкубаторских гусят. Они сами отыскали этот пруд. Уходили и приходили в строго определенное время. Грязные, довольные, с полными зобами, рядком возвращались с пруда. Вскоре у них появился вожак, который их вел, а они шли вразвалочку, уважительно покрякивая. Иногда так приято было поймать гусеночка и держать его, желтого, пушистого в ладонях.

– Все никак не пойму, что ты за птица. Ты вроде как здесь ненадолго и ждешь, когда дунет ветерок и понесет тебя дальше… Ты вроде бы здесь, а вроде бы всегда и где-то в другом месте. И непонятно, чего ждать от такого человека...

Я оставляю его слова за спиной, по пояс в море подкрадываюсь к камням– волнорезам, на одном из которых сидит неизвестная мне птица. У нее длинный клюв и веселая сине-зеленая расцветка, а ветер колышет едва заметный зеленый хохолок. Может быть, это удод. Наши московские птицы подняли бы это чудо на смех. Птица насторожилась, развернулась боком, тоже рассматривает меня настороженным ониксом глаза.

Непонятные мы птицы друг для друга.

Кое-как, через заросли, пробрались к архангельскому дворцу. Бродили вокруг битой колоннады. Сквозь забитые фанерой, затянутые паутиной окна не было видно, что там внутри. Створки огромных дверей дворца были заперты, опечатаны, ни одной лазейки внутрь. Сидели на ступеньках колоннады, рассматривали серо-желтую потрескавшуюся штукатурку и барельефы с изображением сцен из античной пьесы. В фанерных домиках, напоминающих заброшенные ульи, под замками притихли статуи львов, укрытые от посторонних глаз и дождей. Дворец, где некогда заседал император Александр и его иностранные гости, теперь медленно превращается в пыль, развевается по ветру вместе со своими чайными домиками.

Лужайка дворцового парка подстрижена перед съемками клипа эстрадной певицы, на ее собственные деньги. На слепые окна старенького дворца гордо поглядывает военный санаторий, за ним – река с крошечным полуостровом. По реке, заросшей ряской и белыми лилиями, скользит неприметная стая уток.

– Ой, смотри, вон цапля, – прошептал он, отрываясь от моих губ.

– Где?

– Вон...

Я щурилась и ничего не видела, кроме белых пятен лилий. Наконец, рассмотрела серую неприметную цаплю, которая одинешенька стояла посреди реки на одной ноге и напоминала издали тонкий прутик. Можно было разглядеть даже маленький хохолок и длинный неказистый клюв. Серая, сливается с серым небом, которое отражается в реке. Застыла, эффектно повернув голову на длинной шее. Потом принялась наводить марафет. Все птицы марафет наводят примерно одинаково и со сходным стараньем. А на скамейке в небольшой аллее вдоль реки несколько человек затихли и наблюдали за нами, растянувшимися на одеяле. Шептались и качали головами. Спугнули. Мы опомнились, расцепили объятья, застегнули все пуговицы, принялись собираться. Вытянув шею, цапля забилась в воздухе над рекой, не находя себе места, сделала круг и полетела в сторону старого дворца.

«Серая цапля, их тут раньше было много, а теперь вот одна осталась, всех перестреляли да распугали» – под горестный комментарий прохожего одинокая серая птица уменьшалась, махая крыльями. Летела на поиски своих, сама не зная, куда.

«Я, в целом, птиц не люблю. Всегда раньше думал, что они глуповатые. А начал охотиться на уток в лесах Подмосковья и понял: хитры. Я, homo sapiens, хитер и коварен, с ружьем, не могу их провести. Подкрадываюсь к какому-нибудь омуту, взмывают в воздух с тревожным кряканьем. Не успел ни опомниться, ни ружья вскинуть – уже улетели. Всей стаей. Только хлопанье крыльев. И снова тишина.

Спустя некоторое время – одинокая утка возвращается на пруд. Прилетела, осмотрелась, все ли спокойно. Только знай, сиди беззвучно, а то заметит, доложит своим.

Улетела. Вскоре объявляется вся стая, аккуратным таким косячком. Впереди вожак – крепкая здоровая птица. Приземлились с плеском и довольным кряканьем. Вскидываю ружье, хрустнула под ногой ветка. Заволновались. Стреляю. Снова взмывают в небо. Трудно их провести. Хитры и организованы. Чуют опасность и тишине не доверяют».