– Нам нужно,- сказал он,- найти непростреливаемый уголок.

Мы побежали вдоль мачеры на другой ее конец, где под навесом скалы стоял шалаш из ветвей, служивший хлевом.

– Вот это и есть непростреливаемый уголок,- сказал Микеле, очень довольный, что может нам продемонстрировать свои военные знания,- мы сядем на траву... сюда снаряды не попадут.

Как бы не так! Не успел он произнести эти слова, как раздался ужасный взрыв и нас обволокло пылью и дымом, сквозь который мы увидели, что шалаш наклонился набок, точно картонный домик. На этот раз Микеле ничего не сказал о непростреливаемом уголке, а толкнул нас так, что мы упали на землю, и закричал:

– Следуйте за мной в пещеру... ползите в пещеру... не вставайте, ползите за мной!

Пещера находилась как раз за шалашом, она была маленькая, с низким входом, и крестьяне устроили в ней курятник. Мы поползли за Микеле, ползком забрались в курятник, всполошив кур, которые, кудахтав, забились в глубь пещеры. Пещера была слишком низкой, чтобы можно было встать или сесть, и мы пролежали в ней больше часа прямо на курином помете, покрывавшем пол пещеры; куры очень быстро освоились с нашим присутствием, даже гуляли по нас и щипали наши волосы. Мы услыхали возле самой пещеры взрывы, последовавшие один за другим, и я сказала Микеле:

– Хорошо еще, что это непростреливаемый уголок. Наконец послышалось еще несколько взрывов, уже не таких частых, и на этом все кончилось, если не считать далеких залпов, свиста проносившихся над нами снарядов и взрывов где-то сзади Сант Еуфемии. Тогда Микеле сказал, что снаряды, попавшие в шалаш, были, вероятно, не английские, а немецкие, причем немцы стреляли из горных минометов, имевших кривую траекторию; теперь мы уже можем выйти из пещеры, потому что немцы прекратили стрельбу, а англичане не будут в нас стрелять. Так мы и сделали: выползли из пещеры и вернулись домой.

Было уже час дня, и мы подумали, что пора закусить, съесть немного хлеба с сыром. Пока мы сидели и ели, вдруг запыхавшись, прибежал сын Париде и сказал, что пришли немцы. Сначала мы ничего не поняли: вроде бы после всей этой стрельбы должны были прийти англичане,- я даже переспросила мальчика, ведь он мог перепутать:

– Ты хочешь сказать, что пришли англичане?

– Нет, немцы.

– Немцы уже удрали.

– А я тебе говорю, что они пришли сюда.

Тут явился Париде и объяснил нам, в чем дело: это действительно были немцы, целая группа немецких солдат, бегущих от англичан; они сидели на сене около сарая, и крестьяне не могли понять, что им нужно. Я сказала Микеле:

– Какое нам дело до немцев?.. Мы ждем англичан, а не немцев, пусть немцы устраиваются, как хотят.

К сожалению, Микеле не послушался меня, глаза у него блестели, можно было подумать, что он одновременно и ненавидит немцев и чувствует к ним какое-то влечение; было видно, что ему хочется посмотреть на немцев, побежденных и разбитых, после того как он много раз видел их чванными победителями. Выслушав Париде, он сказал:

– - Пойдем посмотрим на этих немцев,- и пошел вслед за Париде, а мы с Розеттой за ним.

Немцы сидели там, где их оставил Париде,- в тени у сеновала. Их было пять человек; я никогда в жизни не видела таких измученных и усталых людей. Они валялись на соломе, раскинув руки и ноги, и казались мертвыми. Трое из них спали, во всяком случае глаза у них были закрыты, четвертый лежал на спине и смотрел в небо, пятый тоже лежал на спине, но он смастерил себе изголовье из соломы и смотрел прямо перед собой. Больше всего мне бросился в глаза этот последний: белобрысый, с розовой и прозрачной кожей, с голубыми глазами, окруженными совсем белыми ресницами, и с очень светлыми тонкими и гладкими волосами. Щеки у него были покрыты густым слоем пыли с дорожками, как от высохших слез, ноздри были черные от земли или грязи, губы потрескались, глаза покраснели и ввалились. Я всегда видела на немцах очень аккуратные мундиры, чистые и отутюженные, как будто их только что вытащили из сундука, но на этих солдатах мундиры были мятые и рваные, казалось, что даже цвет их изменился, как будто их обдало пылью или копотью Вокруг немцев на некотором расстоянии стояли беженцы и крестьяне и глазели на них, как на невиданных чудовищ; немцы продолжали лежать молча и неподвижно. Микеле подошел к ним и спросил, откуда они идут.

Они говорили по-немецки, но белобрысый, не поворачивая головы, как будто она была намертво прикреплена к соломенному изголовью, тихо сказал:

– Можете говорить по-итальянски... Я знаю итальянский язык.

Микеле повторил свой вопрос по-итальянски, и белобрысый ответил, что они идут с фронта. Микеле спросил, что случилось. Белобрысый, продолжая лежать, как парализованный, и, говоря очень тихо и медленно, каким-то мрачным, угрожающим и усталым голосом рассказал, что они артиллеристы, что двое суток их без передышки бомбили самолеты, разбившие не только их пушки, но разворотившие кругом всю землю, что большинство их товарищей убито, а они убежали.

– Фронт теперь уже не у Гарильяно,- медленно заключил он,- а гораздо севернее. Мы должны идти туда... Там есть еще горы, и мы там укрепимся.

Они походили на мертвецов и все-таки еще говорили о сопротивлении и о продолжении войны.

Микеле спросил, кто прорвал линию фронта, англичане или американцы; это был неосторожный вопрос, белобрысый усмехнулся и сказал:

– Какое вам до этого дело? Вам достаточно знать, дорогой синьор, что ваши друзья скоро будут здесь.