Шрифт:
«Победа» и полсекунды не простояла в этом положении, резко подала назад, потом развернулась и рванула прочь. Наташа зачарованно смотрела вслед. Она была уверена, что узнала человека за рулем: это был один из той троицы, что в последние дни все время попадалась на ее пути. Один из следивших. Самый молодой из них. С узким злым ртом и длинным носом. Наталья узнала его, несмотря на то, что он нацепил на себя очки и водрузил на голову какой-то бесформенный картуз.
Но тут же она вспомнила о Петровиче. Кинулась к нему.
— Как, как вы? Вам больно? Они вас ушибли? — кричала она.
Петрович мотал головой: нет. Но был очень бледен — таким его Наталья тоже никогда еще не видала.
— Что-то мне… нехорошо, — тихо сказал он и схватился за сердце.
— «Скорую»! Нам нужна «Скорая»! — Наталья оглядывала улицу, но вокруг было пусто. Прохожие словно куда-то попрятались. И железнодорожник тоже исчез — как сквозь землю провалился.
4
В больницу Петрович ехать отказался. Ноги, руки целы, и слава богу — подумаешь, синяки будут, давление — и то уже в пределах нормы. И сердце уже не ноет. Нет, сказал, тоска в этой больнице, я уж как-нибудь. Но в милицию с Натальей пошел — правда, неохотно. Чувствовал, что ничего хорошего из этого похода не выйдет. Да и Наталья тоже знала это в глубине души, но надо было попытаться сделать что-то. Хотя бы для очистки совести, как выражалась тетушка.
Опер, принимавший заявление, откровенно зевал. Да еще муха к нему какая-то привязалась, летала вокруг, прицеливалась сесть на макушку. Он то пытался поймать ее, то просто прогнать, но ничего не получалось. Та ловко уворачивалась от неуклюжих рук, взлетала высоко, прямо под потолок отделения, потом снова выписывала круги, постепенно снижаясь в направлении его головы. Опер следил за ней напряженным взглядом. «Какие-то у нее личные счеты с этим милиционером, — размышляла Наталья, — может, он ее детей обидел?»
— Самка сомалийского беркута может годами преследовать человека, разорившего ее гнездо, — сказала Наталья вслух.
Опер будто поперхнулся, посмотрел на Наталью недобрым глазом, но ничего не сказал. Петрович тоже глядел с недоумением.
«Ой, действительно, зачем это я? Надо быть сдержаннее! А то я этак не добавлю себе шансов на доброжелательность милиции».
— Что же это получается, гражданка Шонина, — заговорил наконец милиционер, — какая-то машина с человеком, в котором вы, как вам кажется, узнали своего преследователя, чуть было не совершила на вас наезд… Но ведь чуть было — не считается. Нет такого состава в УК. Можно, конечно, было бы привлечь водителя за неосторожное вождение, оштрафовать рублей на 50… Что там есть еще? Можно, наверно, было бы злостное хулиганство предъявить. Если бы можно было его доказать.
— Это не хулиганство, это покушение на убийство! — вскричала Наталья.
— Ну, вы и скажете тоже… Убийство! Для такого серьезного обвинения солидные доказательства необходимы… Мотивы и прочее… Какие, к примеру, у этого человека могут быть мотивы, если он вас даже знать не знает? Как вы считаете? Из-за того, что вы с покупательницей ваших картин не сторговались? Кто же в такое поверит?
— Я не знаю… но факт остается фактом: водитель «Победы» пытался меня сбить, и сбил бы, если бы не присутствующий здесь Эдуард Петрович… который спас мне жизнь. Если бы не он, вы бы сейчас, возможно, убийство расследовали…
— Если бы да кабы, да во рту росли грибы… Что нам расследовать, если вы даже номер не запомнили… А свидетели происшествия? Как это так получается, что никто ничего не видел?
— Вы что хотите сказать, что я все выдумала? — рассердилась Наталья.
— Ничего я не хочу сказать… Но по закону необходимы свидетели. И если их нет…
— А разве Эдуарда Петровича недостаточно?
— Ну, он все-таки как бы заинтересованное лицо… нам хотя бы одного незнакомого с вами человека иметь… если бы вот этого товарища железнодорожника найти…
— Он такой же железнодорожник, как я балерина…
— Это лишь ваши предположения… теоретически можно было бы на вокзале сделать объявление…
— Это будет дело вполне бесполезное, — не выдержала Наталья.
— Напрасно вы торопитесь с выводами.
— С тем же успехом можно искать ветра в поле… Нет никакого железнодорожника, это все маскарад был.
Опер начинал на нее сердиться.
— Мы, между прочим, гражданка Шонина, можем вас, если что, и привлечь… за введение органов внутренних дел в заблуждение. Потому как эта ваша история про переодевания, слежку и эстонскую женщину не пройдет… Никто вам не поверит.
— Почему никто? Я, например, верю! — вступил в разговор Петрович. — Наташа и в школе никогда не врала, всегда правду-матку резала, даже себе в ущерб. Всем была в этом качестве известна. Конечно, она может, как и все мы, иногда добросовестно ошибаться, но это совсем другое дело…
— Добросовестно, не добросовестно, а история — мухам на смех.
— Не мухам, а курам, — не удержалась Наталья.
Но опер не слышал: он, сузив глаза, неотрывно следил за крылатым насекомым, заходившим на очередной круг.