Шрифт:
— Мне нравится. Но все равно, товарищ Шонина! Не надо жалобы!
— Объясните мне тогда, почему! Почему прислали десятую какую-то копию…
— Потому, Наталья Андреевна… потому…
— Что с вами? Выражайтесь яснее!
— Потому что первый экземпляр похищен!
На секунду Наталья даже потеряла дар речи. Опомнившись, вскричала:
— Как похищен? Кем похищен?
— Одним… одним… одним участковым.
Опять Наталья не сразу нашла что сказать. Захлопнуть пасть пришлось еще раз.
Придя в себя и неотрывно, с любопытством, глядя на Мыскина, сказала:
— Та-ак… час от часу не легче. И что же… что же этот сержант себе думает… ведь этот участковый имеет звание сержанта, не так ли?
Мыскин кивнул, снова глядя в пол.
— Чего же этот сержант, — продолжала Наталья, — рассчитывает достичь таким бессмысленно отважным и бессмысленно опасным поступком, разрешите вас спросить?
Мыскин подумал. Достал из кармана тряпочку, почистил сапог. Потом поднял глаза и сказал:
— Поступок не совсем рациональный.
— Хороший ответ… и где вы, сержант, такой лексики поднабрались? Словам таким — рациональный, нерациональный — где обучились?
— Да, — сержант небрежно махнул рукой. — Энциклопедию читаю… А поступок нерациональный, хотя позволит потянуть время. Теперь следующее заседание нескоро будет — из-за праздников.
— Вот видите, а вы говорите, нерациональный, — сказала Наташа. — Надо бы вам еще поработать — над словоупотреблением… Гм… Но у сержанта того, надо думать, могут быть неприятности. Я так понимаю? И вот в этом смысле вы, наверно, правы, рацио не хватает…
— Неприятности будут, ну и что, и пускай… скажу, ну потерял, ну недоразумение… Выговор могут объявить, не знаю, с занесением или без. Хотя гад Баюшкин, конечно, постарается… Но ничего страшного… потом, даст бог, снимут… выговор — это же не навсегда…
Удивительное дело: теперь Мыскин смотрел Наталье в лицо прямо и решительно, как будто поступок изменил его мнение о самом себе.
— А потом, — быстро заговорил он, — вы можете бюллетень взять, у меня свояченица в поликлинике работает, я договорюсь… еще одно заседание пропустите… потом еще что-нибудь придумаем…
— А потом или ишак помрет, или шах…
— А, это опять эти… ремнис… ренимис…
— Они, они, Мыскин! Но смысл, по-моему, понятен даже тем, кто незнаком с Ходжой Насреддином…
Сержант деловито вынул блокнот. Наталья вписала ему слово «реминисценции».
Мыскин опять успел чуть-чуть полюбоваться ухом. Потом стал торопливо собираться — опаздывал на какое-то совещание.
Уже у двери вдруг остановился и спросил с какой-то неожиданной, недоброй интонацией:
— А что этот… как его… скорченный… здесь у вас делал?
— Прощения просить приходил за свое хамство — но я его не простила.
— Это хорошо, что не простили… Но просто так большие начальники к одиноким женщинам не ходят… даже если им есть за что извиняться. И вообще…
— Что — вообще? — с любопытством спросила Наталья. Она уже примерно догадывалась.
— Ну вообще…
Сержант оборвал себя. Стоял столбом около двери и укоризненно качал головой.
Потом сказал холодно и официально:
— До свидания.
Повернулся и быстро вышел. И даже дверью хлопнул. Не то чтобы сильно, чуть-чуть.
«Вот это да! — потрясенно думала Наталья. — Ревнивый эксгибиционист… Не уверена, что такие случаи описаны в мировой психиатрии».
6
Над буфетом в Натальиной комнате росла гора конфет — знак неизменного успеха. Гора никак не убывала — наоборот. Последнюю коробку ассорти добавил главврач поликлиники Розоров, приходивший извиняться за поведение своего подчиненного Харитонкина, а заодно и пытавшийся пригласить Наталью на вечерний спектакль. Она отказалась, наврав про тетку, что та заболела.
Рязанский театр был совсем недурен, придерживался русского классического репертуара. Но ходить туда Наталья не очень любила, потому как в антрактах публика, по крайней мере, мужская ее часть, начинала непременно на нее глазеть, и, как правило, находились два-три наглеца, пытавшихся завязать знакомство. Иногда ей удавалось получить место в директорской ложе, ведь главный режиссер приходился ей родней. Появляться в театре в компании Розорова ей совсем не хотелось. Ведь ежу ясно: после спектакля он будет добиваться «продолжения». Вот и пришлось согрешить: насочинять с три короба про тетушкину гипертонию. От которой, кстати, тетушка действительно страдала. Наталья только слегка преувеличила.