Филомена глянула на монахиню огромными глазами, затем обморочным движением склонилась над сундуком.

— Что угодно, — сказала она, выпрямляясь с охапкой одежды. — Что угодно, лишь бы не оставаться здесь. Питура узнает. Прочтет у меня по лицу.

Лучше уж меня, как святую Фелицитату, растерзают дикие звери в цирке.

Наконец сестре Антонии удалось ее одеть. Остановились на темно-синем саржевом костюме, поскольку теплее ничего не нашлось — видимо, за всю историю монастыря никто не пришел сюда в пальто. Юбка доходила почти до щиколоток, широкий пояс болтался на узкой талии. Жакет висел, как на вешалке.

— Жалко, погода плохая, не то ты могла бы надеть мое канотье, — сказала сестра Антония. — Такая красивая синяя лента. Помню, как я его покупала. Летом. За год до того, как прийти сюда.

Мгновение монахиня держала канотье в пухлых, мучнистого цвета пальцах, затем с неожиданной энергией зашвырнула обратно в сундук. Еще откуда-то она извлекла колючий шерстяной платок из малиново-зеленой шотландки.

— Он покроет множество грехов, — заметила сестра Антония.

Такие платки носили федерхотонские женщины; наверное, кто-то из «Дщерей Марии» забыл его на собрании, а старая монахиня прибрала.

Труднее всего оказалось с обувью. Филли кое-как влезла в изящные синие «лодочки», но при попытке сделать шаг качнулась и ойкнула.

— Господи, я никогда не ходила на шпильках! И как же они жмут! — Она помолчала и добавила: — Наверное, мне надо терпеть. Посвятить свои страдания Богу.

— Вовсе нет, — ответила сестра Антония. — Какой теперь в этом смысл?

Филомена вцепилась в спинку стула.

— Я теперь проклята, да?

— Да, наверное, — спокойно ответила монахиня. — Ну-ка пройдись по комнате — глянем, как у тебя получится.

Филомена закусила губу, развела руки, словно канатоходец, и сделала шаг.

— Ужасно смешно, — без улыбки произнесла монахиня. — Так ты скоро окажешься в больнице с переломанными ногами. Вот что, я сбегаю в школу и принесу тебе спортивные тапочки.

Филомена кивнула. Она видела, что решение разумное.

— Только найдите пару. Не две левые.

— А потом ты еще немного подождешь — я зайду на кухню и соберу тебе еды в дорогу.

— Ой, не надо, сестра Антония. Пожалуйста, не надо. Я еду только до Манчестера.

Сестра Антония промолчала, но ее лицо явственно говорило: «Ты не знаешь, докуда едешь, и велика ли беда, если хлеб немного зачерствел? Вспомни фараонов в гробницах, у которых хлеб хранится тысячелетиями».

— Сядь пока, сестра, — произнесла она вслух. — Дай ногам отдохнуть.

Филли послушно села, и тут же из глаз у нее хлынули слезы. До сей минуты она более или менее держалась, но обращение «сестра» стало последней каплей. Быть может, она слышит его последний раз в жизни.

Антония в задумчивости глянула на нее, потом вынула из кармана чистый носовой платок.

— Возьми себе. Я знаю, у тебя никогда не было своего.

Строго говоря, она не имела права раздавать общее монастырское имущество, выданное ей во временное личное пользование.

— Кстати, — сказала она. — Какое у тебя было имя в миру?

Сестра Филомена шмыгнула носом.

— Ройзин. — Она вытерла глаза. — Ройзин О’Халлоран.

Сестра Антония сказала: «Дождись сумерек». Теперь Ройзин О’Халлоран бежала, как лань, по темной земле. В последний душераздирающий миг, когда сестра Антония вот-вот должна была выпустить ее через черный ход, когда она, сжимая саквояж, пригнулась, словно бегун на старте, позади, в коридоре, что-то залязгало. Это спешили Игнатия Лойола, Кирилла и Поликарпа, их четки брякали в унисон, и казалось, что это щелкают зубы.

Она побежала, но, выскочив на тропу к огородам, остановилась перевести дух и глянула через плечо. Часы на церкви пробили четыре раза. Три монахини смотрели на беглянку в открытое окно верхнего этажа, и той захотелось вжаться в кусты. И тут она заметила, что они машут платками: поднимают их и опускают в медленном церемониальном ритме.

Она развернулась полностью, двумя руками стискивая саквояж: тощая и нелепая в одежде с чужого плеча. Взглянула на монастырь, на его крохотные оконца и закопченные камни, на блестящую от сырости черепичную крышу и дальше, на засыпанные прелой листвой уступы, эти темные джунгли севера. Окна федерхотонской фабрики горели; дым из высоких труб терялся в сером небе, но фабричные топки пылали — тусклые желтые топазы на исходе года. Ройзин подняла руку и помахала. Платки снова взметнулись и опали. До слуха долетели голоса.

— Пришли нам письмецо! — крикнула Поликарпа.

— Пришли нам посылочку с чем-нибудь вкусным! — крикнула Кирилла.

— Пришли нам… — крикнула Игнатия Лойола, но Ройзин не узнала, что именно — она повернулась и припустила дальше, к первой лестнице через изгородь. Когда она снова обернулась, монахини по-прежнему стояли у окна, но лиц и платков было уже не различить.

Ройзин О’Халлоран бежала, как лань, по темной земле, а с высокого места на Бэклейн за ней наблюдала мать Перпетуя.