— Кто тебе сказал?

— Я сам предположил, что раз это дело о попытке убийства…

— Ты — наркоман. Они перевернули квартиру вверх дном.

— И что, нашли?..

— Нет, я успел выбросить в окно, а на следующее утро снес на помойку.

— Ты все выкинул?

— А что я должен был делать, черт возьми? Хранить до твоего возвращения? Представь, что было бы, найди копы твое дерьмо?

— Этого «дерьма» там было на семьсот дойчемарок.

— Невелика плата за то, что тебя не упекли за решетку и не вышвырнули из Бундесрепублик.

— Мы живем не в Бундесрепублик. Мы живем в Берлине.

— Все равно они бы тебя депортировали. А теперь ты можешь вылечиться за их счет.

— Мне надоел этот прагматик, что сидит в тебе. Когда ты снова встречаешься с Мехметом?

— Завтра в восемь утра. Начинаем циклевать пол.

— Попросишь его навестить меня?

— Я передам твою просьбу, но ты же знаешь, что ему нельзя встречаться с тобой на людях.

— Это он тебе сказал?

— Да, он.

— Тогда ты сможешь прийти завтра вечером и сориентировать меня?

— В чем именно?

— Во всем, что происходит за пределами этого чертова госпиталя.

— Завтра вечером невозможно.

— Что так?

— Я занят.

— Как ее зовут?

— Я тебе скажу, если из этого что-то получится.

— Обязательно получится.

— Почему ты так уверен, черт возьми?

— Потому что ты и сам это знаешь. Тогда послезавтра?

— Приду, конечно.

— И скажи Мехмету, что я по нему скучаю.

Я передал это Мехмету на следующее же утро. Стены мастерской были полностью перекрашены, и мы четыре часа занимались ужасно утомительной циклевкой пола. Пыль поднималась столбом. Мехмет заметил, что паркет дешевый и щербатый, поэтому работать с ним сложно. Когда он пришел в то утро, я сразу же сообщил ему новость, что Аластер идет на поправку и, судя по тому, что в разговоре со мной он привычно не стеснялся в выражениях, с мозгами у него все в порядке. Мехмет скромно кивнул и надолго замолчал, а потом принялся объяснять мне, что нужно делать, чтобы очистить пол от пятен крови. Выполнив половину этой грязной работы, мы сделали перерыв на кофе, и он вдруг спросил:

— Ты говоришь мне правду? Он действительно будет жить, да?

— Очень похоже на то. И он много раз спрашивал о тебе. Почему бы тебе не сходить в «Кранкенхаус» и не навестить его? Я хочу сказать, мы ведь живем не по ту сторону Стены и никто не контролирует каждый наш шаг. Даже если так случится, что ты встретишь кого-то из знакомых, подумаешь, велика беда. Ты навещаешь друга, не более того.

Мехмет покачал головой и сказал:

— Все не так просто.

Мы продолжали работать молча до самого полудня. Мехмет помог мне подмести пол, потом помыл руки, завязал галстук и сказал:

— Завтра в восемь.

Как только он ушел, я посмотрел на часы. Понимая, что надо как-то убить время до встречи с Петрой, я решился на то, чем не занимался с последнего курса колледжа: отважился на пробежку.

Признаюсь, было время, когда я действительно видел в себе марафонца. Или, по крайней мере, марафонца-любителя. Я занимался бегом еще в школе. Моей любимой была дистанция в десять километров, и однажды я пришел третьим в студенческом марафоне. Два года я числился в университетской команде бегунов, пока моя любовь к сигаретам не положила этому конец.

Выбежав на берлинский асфальт, я удивился тому, как быстро вспомнились старые навыки. Я будто снова услышал голос своего школьного тренера из Нью-Йорка, бывшего морского пехотинца, мистера Тула:

— Четыре шага бегом, затем четыре выдоха, еще четыре шага, еще четыре выдоха. И никогда, никогда не сбивай этот ритм. Стоит забыть про «четыре на четыре», так сразу полетит дыхалка, и ты потеряешь шаг, скорость, силу. Начнешь делать глупости — вроде того, чтобы задержать дыхание, а я видел, как даже маститые марафонцы невольно допускали такую ошибку, — и все, можешь сходить с дистанции. В беге дыхание — это энергия, и я буду жестоко наказывать тебя, Несбитт, если ты об этом забудешь.

Но я не забыл, и сейчас, когда бежал по Кройцбергу, повторял про себя ту же мантру.

Четыре шага, четыре выдоха. Выдыхай медленно через нос. Четыре шага, четыре выдоха. И никогда, никогда не задерживай дыхание дольше, чем нужно.

Молодость — великий дар… но оценить его мы можем лишь спустя годы, когда тело воздает нам по заслугам за наши излишества. Преодолев первую отметку в один километр, все, о чем я подумал, больше походило на издевку: выходит, я могу курить и бегать.

Город становится другим, когда бежишь. Расстояния, прежде казавшиеся длинными, поразительно сокращаются, вот и до станции метро на Хайнрих-Хайнештрассе от моего дома, как я обнаружил, было рукой подать. Я бежал, и мне не мешали ни прохожие, ни машины, а ориентиром для меня была Стена. Мой маршрут получился зигзагообразным, и я то приближался к ней, то отклонялся, спускаясь вниз по улочкам, и Стена все больше напоминала мне бесконечное препятствие. Я мог свернуть налево, но никак не направо. Повторяя ее траекторию, я в конце концов уперся в Бранденбургские ворота и руины Рейхстага. Поворот налево — и я оказался в Тиргартене, общественном парке, печально знаменитом факельными шествиями нацистов, а до поджога Рейхстага, в период экзальтированного декаданса Веймарской республики, известном как излюбленное место встреч проституток обоих полов. Теперь здесь обитали тени имперского и фашистского прошлого, а красоту безжалостно уничтожила уродливая линия идеологической демаркации.