— Сабина права. Ты ведешь себя как клоун. И сейчас же извинишься перед американцем.

Художник ничего не сказал и продолжил чертить в своем блокноте. Я решил, что лучше не цепляться к нему. Поэтому опрокинул стопку водки и вернулся к прерванному занятию. Долго и тщательно разглаживал сигаретную бумагу, вылизывал края, затем сунул самокрутку в рот и закурил. И в этот момент рядом со мной возник художник со стаканом в руке. Он поставил его передо мной и сказал:

— Мы тут в Берлине все слегка задиристые. Давай без обид.

Он протянул мне руку. Я пожал ее и ответил:

— Конечно. Никаких обид. — Затем поднял свежую стопку водки, произнес «Prosit!» [12] и залпом выпил.

Если бы, как в кино, этот парень представился мне честь по чести, мы могли бы тотчас подружиться, и он стал бы моим гидом по сложному и непонятному Берлину. Через него я мог бы познакомиться с прикольными художниками и писателями. И мы, в стиле роуд-муви Вима Вендерса, исколесили бы на мотоциклах всю Бундесрепублик в компании его девушки и сестры. А его сестра — назовем ее Герта — оказалась бы талантливой джазовой пианисткой, и между нами вспыхнула бы бешеная любовь. Однажды в Мюнхене я бы предложил съездить в Дахау. И там, стоя среди опустевшего концлагеря, глядя на погасшие печи крематория, мы бы разделили минуту молчания, проникшись общим осознанием ужасов, на которые способен наш мир…

Но в жизни никогда не бывает, как в кино. Угостив меня водкой и принеся положенные извинения, парень схватил со стойки свой блокнот. Показав бармену поднятый средний палец, он развернулся и вышел из бара. Бармен ухмыльнулся и сказал Сабине:

— Завтра же вернется, как всегда.

— Он такое дерьмо.

— Ты так говоришь только потому, что когда-то спала с ним.

— Я и с тобой спала, но все равно выпиваю здесь. Но, может, это потому, что я стала мудрее, к тому же у нас с тобой было только раз.

К чести бармена, он лишь улыбнулся. И тут Сабина крикнула, обращаясь ко мне:

— Угости меня выпивкой, и я с тобой трахнусь.

— Должен признаться, мне впервые предлагают такую сделку, — ответил я.

— Это не сделка, американец. Ты же пришел сюда. А у меня в кармане только три марки, и я хочу купить на них сигарет. Так что тебе придется угостить меня. А потом еще и трахнуть, потому что я не желаю спать в одиночестве. У тебя что, проблемы с этим?

Я с трудом удержался от смеха.

— Нет, — сказал я, — проблем у меня нет.

— Тогда подойди сюда и купи мне выпить. Можешь не скупиться.

Сабина пила убойный коктейль — тройную дозу «Бакарди» в темных водах колы.

— Я знаю, «Куба либре» — это пойло для малолеток, — сказала она. — Но мне нравится, как бьет по шарам. А на вкус отрава, конечно.

Я узнал, что Сабина родом из Ганновера, что она делает скульптуры из папье-маше, ее отец — лютеранский пастор и она с ним не общается, а мать сбежала с любовником, торговцем сельхозтехникой, невыносимо скучным petit bourgeois [13] . Она задала несколько вопросов обо мне, спросив, откуда я родом («Да, я слышала про Манхэттен») и чем занимаюсь («Каждый американец в Берлине — писатель»). Но по ее равнодушным интонациям было понятно, что моя личность интересует ее постольку-поскольку. И не то чтобы меня это очень задевало, поскольку она с удовольствием рассказывала о себе, то захлебываясь от яростной самокритики, то скатываясь к язвительной самоиронии. Она махнула два тройных коктейля «Куба либре» и выкурила шесть сигарет за те сорок пять минут, что мы зависали в баре. Потом бармен начал многозначительно покряхтывать, давая понять, что хочет закрываться, и я сказал Сабине:

— Знаешь, если ты снимешь свое приглашение, я не обижусь.

— Это как понимать — ты не хочешь провести со мной ночь?

— Вовсе нет. Я просто имел в виду, что не хочу злоупотреблять твоим гостеприимством…

— Вы что, американцы, все такие недоделанные?

— Поголовно, — улыбнулся я. — Далеко отсюда ты живешь?

— Пара минут пешком.

Я швырнул на прилавок мелочь, и мы вышли из бара, поддерживая друг друга перед лицом двойного натиска вьюги и избыточного алкоголя. Ее квартира располагалась в обшарпанном доме, разрисованном граффити. Это была очень просторная комната на пятом этаже, куда надо было подниматься пешком, с матрасом на полу, стереосистемой, беспорядочно расставленными дисками и книгами, импровизированной кухней из плитки и маленького холодильника. Повсюду была разбросана одежда. Чистоплотность определенно не была сильной стороной Сабины. Но кучи хлама и переполненные пепельницы заинтересовали меня куда меньше, чем скульптуры изуродованных животных из папье-маше, свисавшие со стен. Не будь я так пьян, они бы наверняка ошеломили меня и даже напугали. Но сейчас я лишь смущенно ухмылялся, разглядывая их.

— Джордж Оруэлл жив, — сказал я.

Она рассмеялась и достала маленькую трубочку с бруском гашиша. Под рев «Скорпионз» мы выкурили несколько мисок гашиша, а потом сняли друг с друга одежду и занялись жестким сексом на матрасе. Я мало что помню про сам процесс, разве только то, что по милости гашиша он длился очень долго. И еще в нем была исступленность, которую в иных, более трезвых обстоятельствах можно было бы принять за нечто большее, чем просто случайную встречу двух незнакомых людей, прибившихся друг к другу одинокой ночью в заснеженном городе, запертом глубоко в сердце Восточной Европы. Утомленные любовью, мы оба отключились и проснулись уже после полудня, под звуки трафика и семейной перебранки на турецком языке, доносившейся из соседней квартиры. Сабина приподнялась на локте, с любопытством покосилась на меня и спросила:

— Напомни, как тебя зовут?

Я отрекомендовался. Она посмотрела на часы и выругалась:

— Черт! Я уже десять минут как должна быть на работе.

Мы оделись и выскочили за дверь через пять минут. Было ясное холодное утро, вдоль тротуаров высились снежные сугробы.

— Все, побежала, — сказала она, скользнув по моим губам легким поцелуем.

— Могу я снова тебя увидеть? — спросил я.

Она посмотрела на меня и улыбнулась. Потом сказала:

— Нет.

И скрылась за углом, исчезнув навсегда.