По залу шел, оглядываясь, остриженный наполовину парикмахер. За ним поспешал дежурный офицер.

– Вот этот! – указал парикмахер на Лютаева.

– Ты в кого ручонкой тычешь, сынуля! – Вся команда тотчас сорвалась с места и угрожающе двинулась на него. – Ты кто такой, в натуре?

– Все нормально, ребята! – Офицер, улыбаясь, миролюбиво поднял ладони. – Извините, ошибочка вышла. Отдыхайте! – Он подтолкнул парикмахера в сторону и в сердцах врезал ему по недостриженному затылку. – Я тебя крест-накрест с ушами вместе обстригу! – прошипел он. – Это же афганская команда, придурок!

А афганцы засвистели, заржали вслед, скаля зубы, хлопая друг друга по плечам, – страшные, бритые, злые. И Воробей сперва неуверенно, а потом во весь голос счастливо захохотал со всеми вместе, оглядывая новых друзей – равный среди равных.

Белое полуденное солнце нещадно жгло лица, от раскаленной бетонки струился горячий воздух. Распахнув теплые куртки и ватники, обмахиваясь шапками, потные пацаны томились около самолета, с любопытством оглядывались. Взлетная полоса тянулась по узкой котловине, зажатой со всех сторон горами. Другие группы призывников во главе со своими сержантами уже шагали к военному городку.

– Наш, что ли, наконец? – лениво сказал Чугун, глядя на приближающегося сержанта.

– Гляди, как хером подавился, – сказал Ряба. Все засмеялись – сержант действительно шагал, как-то неестественно прямо держа спину.

Он подошел, молча оглядел призывников, невыразительно спросил:

– Откуда, клоуны?

Говорил он тоже странно, иногда будто зажевывая слова и выталкивая их изо рта резким движением головы. На щеке был уродливый, бугристый шрам от ожога.

– Из Сибири, товарищ сержант! – весело ответил Ряба.

Тот по-прежнему пристально разглядывал их.

– Меня зовут сержант Дыгало, – наконец произнес он.

– Как? – не понял кто-то с краю.

– У кого со слухом плохо? – спокойно спросил сержант. – Смирно!! – вдруг заорал он. – Застегнуться в строю! Головные уборы надеть!

Все торопливо напялили вязаные шапочки и ушанки и подтянулись.

– Кру-гом! – Пацаны развернулись лицом к горам. – Надеюсь, со зрением у всех в порядке? Вон та гора – наша. Следующая за ней – Афган! И чтобы те, кто из вас, уродов, попадет туда, не сдох в первый же день, я буду вас драть во все дыры не вынимая три месяца по двадцать четыре часа в сутки, начиная с этой минуты! Кто уже передумал – вылет через два часа! Остальные в колонну по одному – бегом марш!

В новеньких хэбэшках пацаны выстроились в казарме. Дыгало шел вдоль строя, брезгливо оглядывая каждого с головы до ног.

– Рядовой Чугайнов! – выкрикнул Чугун, когда сержант поравнялся с ним.

– Ремень не для того, чтобы яйца держать, воин!

Чугун торопливо принялся затягивать ремень.

– Рядовой Бекбулатов! – гаркнул рослый кавказец с вытаращенными от усердия глазами.

– Рядовой Стасенко!

– Рядовой Петровский! – крикнул Джоконда.

– Это ты, что ли, художник? – остановился Дыгало.

– Так точно, товарищ сержант!

– Ну и что ты сюда приперся? Малевал бы голых баб да цветочки в горшочке… Я задал вопрос, воин!

– Видите ли, товарищ сержант, если верить доктору Фрейду, – невозмутимо ответил Джоконда, – любое художественное творчество – это только сублимация подсознательных инстинктов человека, в том числе инстинкта насилия.

Сержант молча смотрел на него в упор.

– Впрочем, – сдерживая улыбку, пожал плечами Джоконда, – вы можете с этим не согласиться, поскольку советская наука не признает буржуазное учение Фрейда.

Дыгало по-прежнему смотрел на него.

– Умный? – наконец спросил он.

– Виноват, товарищ сержант, исправлюсь! – улыбнулся Джоконда. – С вашей помощью!

Дыгало неожиданно с силой ударил его под дых. Джоконда сложился и упал, задыхаясь, суча ногами по полу.

– Правило номер раз – десантник всегда готов к внезапному нападению! – отчеканил сквозь зубы Дыгало. Тотчас с разворота ударил в живот стоявшего рядом Лютого. Тот выдержал, не шелохнувшись. Дыгало ударил еще, сильнее, – тот только смотрел на него своими волчьими глазами исподлобья.

– Фамилия?

– Лютаев!

Сержант одобрительно кивнул, отвернулся и, не оглядываясь, ударил расслабившегося Лютого локтем.

– Правило номер два! – заорал он, не взглянув на рухнувшего во весь рост Лютого. – Умнее сержанта только старший сержант! Кто не понял? Кто еще хочет поговорить? Ты? Или ты? – метнулся он вдоль замерших в напряжении пацанов. – Забудьте все, что вы знали и кем вы были на гражданке! Запомните, уроды, – здесь вы не умные и не глупые, не хорошие, не плохие, не художники и вообще никто! Вы даже не люди – вы говно! А людей из вас буду делать я, вот этими самыми руками!