— Лошади тоже любят овес, — обронила с вызовом.

— Ну так что же, — отозвался профессор, улыбнувшись Ане. — Животные ближе к природе, чем человек. В смысле питания у них многому можно поучиться. Кстати, вся теория Шелтона построена на такого рода наблюдениях.

— Все такие теории, — напыжилась Татьяна Павловна, — придумали для утешения бедных людей. Дескать, жрите поменьше хорошей еды, жуйте траву и коренья, а лучше голодайте — и будете здоровеньки. Всем, кто так говорит, дать бы в руки по лопате или по отбойному молотку… Тогда бы я на них посмотрела, с их травоядными теориями.

— Татьяна Павловна очень умная женщина, — с уважением заметил профессор, по-прежнему глядя только на Аню. — Но в данном случае ошибается. Классовое чутье сбивает ее с толку. Диетологией как раз увлекаются вполне обеспеченные люди. И правильно делают. Желудок, живот — от слова «жизнь». Уверяю, милые дамы, состояние прямой кишки напрямую связано с долголетием.

— Ага, — пробурчала Татьяна Павловна. — Я вчера видела по телику, какой-то прием показывали. Шесть служек приволокли на подносе зажаренного кабана. И никто овсянки не попросил. Наверное, одна беднота там собралась… А в тюрьме кормят на шестьдесят копеек в день. Вот Анна не даст соврать.

— Я не помню, — призналась Аня. — Мне было не до еды.

После завтрака Иван Савельевич повел ее на прогулку. Точнее посадил в старенькую красную «Шкоду» и вывез в Нескучный сад. Погода стояла августовская, с нежарким солнцем, с летающими в воздухе пауками. В машине они почти не разговаривали. Аня с любопытством разглядывала из окна улицы, прохожих, потоки машин… Ощущала себя так, будто вернулась из дальнего путешествия. Все радовало глаз и немного пугало. Вокруг струилась, сверкала, шумела прежняя, легко узнаваемая жизнь, но Аня не знала, сможет ли вписаться в нее заново, и даже не чувствовала, хочет ли этого.

Поглядывала на пожилого мужчину за баранкой, то и дело чертыхавшегося себе под нос, с трудом справлявшегося с управлением, и думала, кто он на самом деле? Чего хочет от нее? Если просто возжелал ее как женщину, то это еще полбеды… А если… Если все это лишь подстроено тем же неутомимым преследователем, который так властно и неизвестно зачем исковеркал ее судьбу?

На языке вертелось множество вопросов, но она не задала ни одного. Куда спешить? Пока все хорошо, она свободна, накормлена, помыта — и едет на прогулку в парк. И все-таки в начале Ленинского проспекта, когда застряли в небольшой пробке, не удержалась:

— Иван Савельевич?

— Да, Анечка?

— Может быть, заедем ко мне домой? Здесь недалеко, на Дмитрия Ульянова… Там мои вещи, одежда, ну и все такое.

На хитрый вопрос получила ответ, который уколол ее сердце, как шилом.

— К сожалению, Анечка, я не уверен, есть ли у тебя сейчас дом.

Вот правда, подумала она. У нее ничего больше нет. Ни дома, ни родителей, ни работы — ничего. И эта свобода, вдруг приобретенная, всего лишь очередная шизофреническая видимость. Бессознательно она тихонько всхлипнула, как плачет ребенок, получивший пинка от прохожего.

В Нескучном саду в этот час было совсем мало народа. Они немного погуляли по желтым песчаным аллеям, поглазели, как на корте две-три пожилые пары с азартом гоняют мячи, посидели у фонтана возле полуразрушенной двухэтажной постройки девятнадцатого века, потом пришли через железные ворота в парк и уселись на лавочке в тени дикого каштана. Перед этим Иван Савельевич купил с лотка два стаканчика мороженого и отдельно для Ани пачку сигарет и зажигалку.

С этим парком у нее были связаны и плохие, и хорошие воспоминания. Здесь три года назад ее изнасиловали среди бела дня целой компанией молодые наркоманы. Зато в детстве, когда ей было лет восемь, папочка привез ее сюда и впервые в жизни она прокатилась на «чертовом» колесе. Увидела город с высоты птичьего полета. Сейчас она не взялась бы определить, какое из впечатлений было острее и мучительнее.

Сабуров бросил остатки вафельного стаканчика в урну и аккуратно вытер ладони большим носовым платком. Свой стаканчик Аня сжевала целиком, тоже как в детстве.

— Если не возражаете, — произнес профессор мягким тоном, — поговорим немного о вас.

— Как я могу возражать? — Аня напряглась, не ожидая ничего хорошего от такого начала.

— Как вы себя чувствуете? Не слишком устали?

— Ничуть не устала. Я чувствую себя хорошо.

— Голова не кружится?

— Нет.

— Препараты, которыми вас кололи, некоторое время будут давать о себе знать. Но это не страшно. Постарайтесь не обращать внимания.

— Понимаю, спасибо.

— Думаю, хороший санаторий вам не повредит. На месяц-другой. Где-нибудь в Подмосковье. Но это чуть попозже. Сначала надо понаблюдать, сделать анализы, пройти полное обследование. Хлопотно, конечно, но надо.

— Да, разумеется.

— Не вижу энтузиазма. Аня, вы должны взять себя в руки. Жизнь, как ни странно, продолжается. У вас еще все впереди. Главное, преодолеть апатию. В этом вы должны мне помочь. Скажите, что вас сейчас, именно в эту минуту, больше всего беспокоит?