Махелт понимала, что служба Гуго – неотъемлемая часть его положения, но ей не хотелось расставаться с мужем практически на все лето, особенно учитывая то, что он будет в распоряжении Иоанна. Она знала, чего ожидать. Все ее детство отец уезжал из дома поздней весной и не возвращался, пока ночи не становились долгими, темными и холодными.

Закончив первую песню, Махелт взяла другую тональность и сымпровизировала мелодию, которую играли на ирландской арфе в покоях ее матери. Затем спела ленстерскую песню [24] , услышанную еще в детстве, значения слов которой не понимала, зная лишь то, что в ней говорится о жизни женщины. Это была горькая, печальная песня, и хотя слова были чужие, от них все равно сжималось сердце. Недавно Махелт услышала ее вновь, навещая мать в честь помолвки Уилла с Элис де Бетюн. Их свадьба была назначена на конец года. Махелт полагала, что с Элис придется нелегко, поскольку в обществе девушка была угрюмой и неразговорчивой, но она явно восхищалась Уиллом, который казался не менее влюбленным. Неким странным образом Элис, похоже, удалось залечить раны в душе брата Махелт и сделать его более покладистым, а потому Махелт была готова закрыть глаза на многое.

Когда она извлекла из лютни последние, еле слышные ноты и ее голос затих вместе с ними, стало ясно, что Ида шмыгает носом и вытирает глаза рукавом.

– Матушка? – Махелт в испуге отложила лютню.

Ида в значительной мере излечилась от болезни прошлой зимы, но осталась после этого слабой и часто плакала.

– Эта песня… – Ида шмыгнула носом. – Она такая печальная.

– Простите, мне не следовало ее петь.

– Нет-нет, песня прекрасная. Я рада, что ты ее спела.

– Я не знаю смысла слов, лишь то, что здесь говорится о женщине, которая размышляет о своей жизни.

– Да, это похоже на песню женщины.

Ида снова склонилась над шитьем, но ей опять пришлось прерваться, поскольку слезы капали на ткань.

– Мои сыновья… – Голос графини был полон страдания. – Я выносила их в своем теле. Я купала и холила их, присматривала за ними и лечила их царапины любовью и мазями. А теперь они вновь и вновь уходят на войну. Мой муж проводил столько месяцев в отлучке, служа королю, что наши лучшие годы пропали впустую и на закате дней осталась лишь привычка, как между двумя камнями, что притираются друг к другу, и более твердый крошит более мягкий, пока более мягкий не рассыплется в пыль. Я вижу, как мои мальчики покидают своих жен и детей… покидают меня… и история повторяется снова. – Она взглянула на Махелт полными слез глазами. – Первое, что спрашивает мужчина о своем новорожденном сыне: «Будет ли он хорошим солдатом? Крепкая ли у него хватка?» Они никогда не спрашивают: «Будет ли он хорошим мужем и отцом?» И как матери, мы никогда не задаем этого вопроса. Вот почему я плачу.

– Наши сыновья обязаны стать либо монахами, либо солдатами, – прагматично возразила Махелт. – Это их место в жизни. Первое, что спросила бы я: «Будет ли он человеком чести? Будет ли крепок… не хваткой, а принципами?» Мы должны менять то, что можем, и извлекать все возможное из того, что не можем изменить.

Ида снова вытерла глаза и заставила себя улыбнуться:

– Твоими устами говорит твой великий отец.

– Нас этому учили с колыбели… – Махелт покраснела и посмеялась сама над собой. – Я слишком нетерпелива, мне хочется все изменить.

– Терпение придет с годами, – ответила Ида. – Но не позволяй ему превратиться в смирение, как позволила я. – Она взглянула на открытое окно, в воздушной арке за которым пикировали первые ласточки. – Я буду молиться за своих сыновей каждый день и просить милосердного Господа вернуть их целыми и невредимыми. Но иногда мне кажется, что Он не слышит моих молитв.

– Уверена, слышит, – ответила Махелт, зная, что говорит банальности.

– Я молюсь о примирении двух моих старших сыновей, но без малейшего успеха.

– Несомненно, со временем они помирятся. – Снова банальность.

– Иногда я боюсь, что мое время на исходе, – печально ответила Ида. – Сыграй мне что-нибудь еще, хорошо? Что-нибудь радостное.

Махелт покорно исполнила канон «Лето наступило», любимый всеми в доме Биго. Он был простым, повторяющимся, наивным… и оптимистичным.

Лежа на супружеской постели, Махелт подперла голову согнутой рукой, глядя как Гуго одевается. Волосы окутывали ее тело блестящим темным плащом, и Махелт искусно распределила их таким образом, чтобы Гуго, готовясь к отъезду в Пуату, запечатлел свою жену в памяти обнаженной, соблазнительно раскинувшейся на простынях, источающей теплый аромат. Это была поза не только жены, но и любовницы, и Махелт намеренно создала такое впечатление.

– Будьте особенно осторожны в этот раз, – сказала она. – Я хочу, чтобы вы вернулись ко мне целым и невредимым и не в таком ужасном состоянии, как из Ирландии.

Гуго улыбнулся ей, в уголках его глаз появились первые тонкие морщинки, и Махелт ощутила в груди одновременно и пустоту, и наполненность. Гуго казался ей сокрушительно красивым – мужчина в самом расцвете, с которым она только что занималась любовью и которого не увидит большую часть лета.

– Не беспокойтесь обо мне. – Улыбка Гуго превратилась в ухмылку, когда он осмотрел Махелт с ног до головы. – Если вы пытаетесь соблазнить меня, чтобы я никуда не поехал, у вас прекрасно получается.

Вернувшись в кровать, он наклонился и поцеловал жену. Махелт притянула мужа к себе, еще раз ощутив его вкус, пробежав по его коже кончиками пальцев. Через мгновение Гуго отстранился, натянул чулки и принялся привязывать их к брэ. Махелт картинным жестом откинула волосы за спину, постаравшись привлечь внимание к своей обнаженной руке и изгибу груди, и придвинулась, чтобы помочь мужу. Подобная помощь была весьма интимной, и хотя они недавно насытились друг другом, между ними проскакивали искры.