— Не хотите яичницу поесть?

— Не хочет он, — сказала Жожо и выразительно посмотрела на Варью. — Поблагодари за гостеприимство, Ворон!

— Очень вкусная была палинка. Большое спасибо. — Варью поклонился и боком вышел из кухни.

В воротах они с Жожо еще несколько минут целовались. Потом Варью спросил с тревогой:

— Вдруг она отцу скажет?

— Будь спокоен, — Жожо погладила его по плечу, — не скажет.

Варью медленно шагал по Черкесской улице. Ему снова встретилась старуха, с которой по дороге сюда здоровалась Жожо. Варью теперь тоже поздоровался с ней. Он шел и пытался привести в порядок свои мысли. Но ничего из этого не выходило, все оставалось запутанным и непонятным.

3

Варью мчал по шоссе № 10 в направлении Будапешта. В час дня он выехал из Дёра, к трем рассчитывал добраться до базы. К пяти он должен был быть в «Семерке треф», чтобы встретиться там с Йоцо.

Варью устал и был в плохом настроении. Ноги настолько онемели, что ему пришлось остановить «ЗИЛ», вылезти из кабины и несколько минут бегать вокруг, чтобы размяться. Потом он обнаружил подозрительные перебои в голосе «ЗИЛа», особенно на средних оборотах. Похоже, засорилась форсунка; но Варью не останавливался, все поддавая и поддавая газу. Местность за окном кабины быстро менялась: промелькнули и ушли назад Комаром, Кёнь, Алмашфюзитё. Когда он выехал на шоссе № 10, к Дунаалмашу, потом к Несмею, настроение у него немного улучшилось. В просветах меж аккуратными домиками, садами мелькал время от времени Дунай. На пригорке белела церковь. Вдоль улиц шли девушки в красных платьях и старухи в черных юбках и платках. Мужчин не было видно: они где-то занимались своими делами. Варью подумалось почему-то, что в этих придунайских селах, вероятно, живут хорошие, работящие люди. Дорога вырвалась к самой реке, и сквозь заросли ивняка временами виден был противоположный, чехословацкий берег со сторожевыми башнями и постройками.

День был жаркий и душный; парило. На горизонте, пока неподвижные, громоздились пухлые белые облака. Следовало ждать дождя или даже грозы. Ветер, а с ним ливень могли явиться в любую минуту; могли, впрочем, и задержаться на несколько дней. Лицо, руки у Иштвана Варью были мокры от пота. Он то и дело вытирал руль чистой ветошью, чтобы не скользили пальцы, и заодно промокал ветошью лоб: скатывающиеся капли пота щипали глаза. Трудно было дышать; в глазах от усталости плавали искры. Проехав Шюттё, он закурил, но и дым, синеватой легкой струей пляшущий по кабине и вылетающий в окно, не приносил привычного, облегчения. Варью все гнал и гнал «ЗИЛ», чтобы к пяти быть в «Семерке треф»; но чем ближе подъезжал к Будапешту, тем тяжелее становилось у него на душе. Когда, проезжая Лабатлан, Варью заметил на листьях придорожных деревьев едкую пыль цементного завода, ему вдруг вспомнилась мать Жожо; она представилась ему стоящей с растерянным видом посреди кухни, с пустым стаканчиком из-под палинки в руке. Она стояла и ждала чего-то, глядя на Варью, «А если старая все-таки капнула мужу? Что скажет папаша Дёрке? Поднимет шум или проглотит? »

Иштвану Варью эта история долго не давала покоя. Лишь во вторник вечером, на берегу Дуная в Бае, после второй кружки пива, щемящая тревога в груди ослабла, отошла куда-то. А после третьей кружки Варью помнил уже только гладкую кожу, девичье тело Жожо, ее лицо. Варью сидел, глядя на ленивую, черную воду старицы, и воспоминания о счастливых часах субботнего вечера постепенно завладевали им. Милое, залитое слезами лицо Жожо стояло перед ним и на следующий день; но по мере того, как уходили под колеса «ЗИЛа» километры и свинцовая усталость в ногах постепенно расплывалась по телу, дурманя голову, образ Жожо бледнел и отдалялся. В четверг ему вспомнилась светловолосая девчонка с полными губами, которую он подвез до Пакша, и целые полдня он раздумывал, зачем ей понадобилось в Боглар, если сначала она собиралась в Печ? Почему она не поймала машину, идущую в Печ? На шоссе № 6 полным-полно печских машин. И вообще — чего она потеряла в Богларе? Есть там вообще что-нибудь, кроме той часовни?.. К пятнице Варью слишком устал, чтобы думать о девушках. Осоловело глядя на дорогу, он курил одну сигарету за другой да слушал магнитофон. Уже к обеду была выполнена недельная норма — две тысячи километров, и дальше Варью думал лишь о том, как бы добраться до подушки... В субботу утром, взглянув на свои сокровища, Варью сразу вспомнил про Йоцо. Он взял марсельскую открытку, заново перечитал текст: «Просьбу выполнил. 6 июля в 5 ч. буду в «Семерке треф». Йоцо». Открытка будто окрылила Варью: он стал торопить с погрузкой, с оформлением бумаг; В половине второго он уже катил по шоссе № 1. Он был доволен собой. Однако усталость постепенно вновь взяла верх. Уже у поворота на Гёню у него опять стали неметь ноги, а после Комарома пришлось остановить машину...

Среди сомлевших от жары садов Варью мчался к Будапешту. «Еще час, и я. на базе, — думал он. — Машины подходят одна за другой... У ворот, перед гаражами, в душе — везде шоферы, не протолкнуться... » Пришлось снизить скорость: дорога пересекала деревню. Варью с неприязнью взглянул на серые от пыли дома Нергешуйфалу; потом, чтобы не давать волю досаде, потянулся к фотографиям на ветровом стекле, вытащил из-под прокладки карточку Жожо.

Посмотрел на нее, повертел в руках и поставил на место. Снова, как в Бае, на берегу Дуная, возникло перед ним милое, мокрое лицо Жожо. Он нажал клавишу магнитофона, и в тесной кабине грузовика ансамбль «Середина пути» запел «Соли, Соли». Варью растерянно смотрел на фотографии кёбаньских девчонок: что-то тут было не так, а что — он сам не мог понять. Когда ансамбль исполнил ему две другие песни Стотта и Капуано, «Колдунью» и «Королеву пчел», он вытащил из-за прокладки карточки Мари и Цицы.

— Вот так,— сказал он вслух; но тут последовали «Слезы паяца» со Смоки Робинсоном, снова ввергнув его в сомнения. Он поставил на прежнее место фото Цицы, потом, когда шоссе возле Тата ушло от Дуная, водворил туда же и Мари. Ему вспомнилось, как однажды он спас Цицу из воды. Это было давно, еще в те времена, когда они, ребята и девчонки, в особо знойные летние дни бегали купаться на пруд к кирпичному заводу. Цица совсем не умела плавать — и как-то, прыгая и брызгаясь с подружками, незаметно оказалась далеко от берега и вдруг погрузилась в воду. Наступила тишина. Именно эта неестественная тишина и заставила Варью поднять голову. Он хорошо помнит, что лежал тогда на голом, глинистом берегу и почти засыпал, разморенный жарой. Внезапная тишина встревожила его. Он взглянул на пруд и увидел, как голова Цицы, появившись, опять исчезла под водой. Не мешкая, Варью бросился в воду и принялся нырять, отыскивая Цицу. Ей тогда было лет четырнадцать. Он быстро нашел ее, вытащил, безжизненную, обвисшую, на берег. Девушка не шевелилась. Тогда он поднял ее за ноги, будто мешок, и вылил из нее воду. А когда опустил, она мало-помалу пришла в себя. Остальные плотным кольцом сгрудились вокруг. Цица поднялась, огляделась растерянно, и вдруг ее стало рвать водой. «Ничего себе трюк»,— сказала Мари; никто не понял, что она имеет в виду. Потом они сидели все вместе на голой желтой глине, и Цица при всех поцеловала его. Варью хорошо помнит этот поцелуй. Губы у Цицы были мягкие, податливые, но от них пахло рвотой, и его передернуло. И все-таки у Варью осталось такое чувство, будто их с Цицей после этого случая что-то крепко-накрепко связало и, что бы между ними ни произошло в дальнейшем, все будет естественным...

Снова переведя взгляд с дороги на фотографии, Варью нашел, что три эти кёбаньские девушки ну просто никак не могут находиться вместе. Прежде — другое дело: прежде они означали для него нечто единое. Дом, привычный с детства район, юность, любовь. И означали не каждая в отдельности, а лишь вместе, словно вовсе не о трех, а об одной-единственной девушке шла речь. Об одной девчонке, которая зато во всех отношениях первый сорт. Ведь Мари, Цица и Жожо в самом деле были девушки что надо... Варью вспомнил, что Мари и Цицу он знает по меньшей мере лет десять, а Жожо — лишь с тех пор, как работает на «Волане». Но не только в этом было дело: Жожо в чем-то была совсем иная, чем они. В чем? Некоторое время он размышлял над этим и ничего, не смог придумать. И все-таки наклонился и разделил карточки: Цицу поставил рядом с Мари, а Жожо отодвинул от них подальше. Разглядывая эту новую комбинацию, Варью вспомнил светловолосую попутчицу и пожалел, что не попросил у нее фотокарточку. Наверное, он поместил бы ее рядом с карточкой Жожо. Но, доехав до поворота на Токод, он уже был совершенно уверен, что вместе их нельзя было бы поместить. Светловолосая гораздо лучше смотрелась бы рядом с Мари и Цицей... Варью снова и снова поглядывал в раздумье на фотографии и где-то возле Дорога уже твердо знал, что такой вариант его тоже не устраивает. Фото светловолосой стояло бы где-нибудь отдельно, далеко от карточек кёбаньских девчонок...

На тихом ходу Варью ехал через Леаньвар. На ленте Трини Лопес как раз исполнял «Может быть» Фарреса, когда Варью почувствовал, что передняя часть «ЗИЛа» начинает крениться вправо. Могло показаться, что правое колесо просто-напросто попало в канавку или что край шоссе сантиметров на тридцать ниже, чем середина. Варью повернул руль влево; машина начала подпрыгивать, трястись. Тогда он все понял. Поставив «ЗИЛ» на обочину, он включил мотор и долго сидел, глядя невидящими глазами на пыльную дорогу и на весь этот постылый свет. Ему было стыдно и горько: ведь он превратился, что называется, в шофера с дубовым задом. Раньше он всегда моментально чувствовал — чувствовал именно этой частью тела,— если машина начинала садиться на колесо. И мог точно определить, на каком колесе спустила камера. Но сейчас он слишком устал. В памяти у него на секунду всплыл аэродром, где он в наземной команде отбывал свои армейские годы. Он хорошо помнил клуб, где весь личный состав части, бывало, весело ржал над пилотами-неудачниками, пилотами с дубовым задом, которые грохали самолет о бетон взлетной полосы, потому что не способны были чувствовать задницей, когда самолет отрывается от земли и когда он касается колесами дорожки. А такие вещи нельзя не чувствовать. У настоящего пилота задница — что твой сейсмограф. Как у настоящего шофера, который чувствует под собой машину, чувствует дорогу...