Выходя из ее кабинета, он обнаружил, что его бьет озноб.

День, когда он пришел к врачу, был серым и дождливым. Очереди в приемной не было, и он тут же оказался в кабинете. Прием вел не тот доктор, к которому Саймон привык, а молодой пакистанец, примерно его возраста, который прервал рассказ заикавшегося Саймона вопросом:

— Мочитесь чаще, чем обычно, не так ли?

Саймон кивнул.

— Выделения есть?

Саймон покачал головой.

— Ах так! Я бы попросил вас спустить штаны, если не возражаете.

Саймон подчинился. Доктор уставился на его член.

— Вообще-то у вас есть выделения! — сказал он.

Саймон вновь натянул брюки.

— Итак, мистер Пауэрс, скажите, как вы думаете, могли вы подцепить от кого-то э… хм… венерическое заболевание?

Саймон решительно замотал головой.

— У меня не было секса, — он чуть не сказал «с кем-либо еще», — почти три года.

— Неужели? — Доктор ему явно не поверил. От него пахло экзотическими специями, а зубы у него были такие белые, каких Саймону и видеть не доводилось. — В общем, у вас то ли гонорея, то ли НСУ, неспецифический уретрит. Скорее всего последнее. Эта болезнь менее известна и менее болезненна, чем гонорея, но ее хрен вылечишь. От гонореи можно избавиться при помощи одной ударной дозы антибиотика. На раз-два, — он громко хлопнул в ладоши, — и все дела.

— Значит, вы не знаете, что у меня?

— Что именно? Господи, нет! И даже не стану это выяснять. Я отправлю вас в клинику, где специализируются на подобных вещах. Сейчас выпишу направление. — Он достал из ящика стола бланки. — Кто вы по профессии, мистер Пауэрс?

— Я работаю в банке.

— Кассиром?

— Нет. — Он покачал головой. — В отделе ценных бумаг. Я секретарь двух помощников управляющего. — Тут ему пришла в голову мысль. — Но ведь там не узнают, не так ли?

Доктор выглядел возмущенным.

— Боже, конечно нет!

Он написал аккуратным, круглым почерком, направление, из которого следовало, что предположительный диагноз Саймона Пауэрса, двадцати шести лет, — неспецифический уретрит. У него имеются выделения. Он утверждает, что секса у него не было в течение трех лет. Испытывает боли при мочеиспускании. Просьба сообщить результаты анализов. И вместо подписи поставил закорючку. Затем протянул Саймону карточку с адресом и телефоном клиники.

— Вот, держите. Вам следует обратиться туда. И нечего волноваться, такое со многими случается. Видите, сколько у меня историй болезней? Не беспокойтесь, скоро вы будете совершенно здоровы. Позвоните туда из дома и запишитесь на прием.

Саймон взял направление и поднялся.

— Не волнуйтесь, — снова повторил доктор. — Не так уж трудно это лечится.

Саймон кивнул и попытался улыбнуться.

И уже открыл дверь.

— Во всяком случае, это не такая гадость, как сифилис, — сказал доктор.

Две пожилых женщины, ожидавших в приемной, с удовольствием выслушали этот монолог и проводили любопытным взглядом Саймона, пока он шел по коридору.

И сгорал со стыда.

На улице, ожидая автобуса, Саймон думал: «У меня венерическое заболевание. У меня венерическое заболевание. У меня венерическое заболевание ». Снова и снова, как мантру.

Может, ему еще и в колокольчик звонить при ходьбе.

В автобусе он старался держаться подальше от других пассажиров. Он был уверен, что они всё знают (словно на лице у него были чумные отметины); и в то же время стыдился, что должен держать от них в тайне свою болезнь.

Вернувшись домой, он прошел прямо в ванную, ожидая увидеть разлагающееся лицо как в фильме ужасов, гниющий череп, покрытый пушистой синей плесенью, пялящийся на него из зеркала. Но вместо этого увидел розовощекого банковского клерка лет двадцати пяти, светловолосого и с гладкой кожей.

Он достал член и тщательно его осмотрел. Тот не был ни гангренозного зеленого цвета, ни белого как у прокаженных и выглядел обыкновенно, за исключением небольшой припухлости головки и прозрачных выделений, сочившихся из нее. И понял, что его белые трусы все вымазаны этими выделениями.

Саймон рассердился на себя, а еще больше — на Бога за то, что тот наделил его (что уж скрывать!) трипаком, явно предназначенным кому-то другому.

В тот вечер впервые за последние четыре дня он мастурбировал.

Он представлял себе школьницу в синих хлопковых трусиках, которая превратилась в женщину-полицейского, а потом — в двух и даже трех женщин-полицейских.

Было совсем не больно, пока он не кончил; в тот момент он почувствовал, будто в его члене вращается нож со сменными лезвиями. Словно он извергал из себя игольницу.

И тогда, в темноте, он заплакал, от боли ли, или по какой-то иной причине, которую сложнее определить, — этого он и сам не знал.

С той ночи Саймон больше не мастурбировал.