Ах, господа, все, что я вижу у себя за окном, больше говорит моему сердцу и уму, чем все газеты мира. Провидцы, знахари, колдуны и политтехнологи ничегошеньки не смыслят в том, куда движется Россия.

Никуда она не движется. Болото может только квакнуть.

Зима-зима, уже ль ты отступила? «Отступила», – сказала зима.

Ну, теперь задышим полной грудью!

А чем мы собираемся дышать полной грудью? Мы собираемся дышать очень сложной смесью из дерьма и пара.

Ну, про пар нам почти все известно, а вот состав дерьма на улицах Санкт-Петербурга, наверное, стоит в который раз изучить.

Кроме окиси углерода, окислов азота, сажи, отходов жизнедеятельности домашних животных и солей тяжелых металлов тут еще есть песок и реагент, которыми посыпали дороги в эти непростые наши холода. Теперь это все очень быстренько переходит в воздух в виде мельчайшей пыли и поражает органы дыхания – ждите в самое ближайшее время сильнейших вспышек респираторных заболеваний в городе, а астматикам наш особый привет.

Неужели нельзя ничего сделать? Неужели нельзя все это как-то остановить?

Как-то как раз остановить можно, но, боюсь, техника опять у нас не будет готова.

Техника и умы, потому что техника без ума – это груда металла.

Можно, конечно, все это остановить. Просто помыть надо. Вовремя надо помыть город.

Сначала надо зимой, в морозы и снегопады, посыпать дороги песком и реагентом только в нужных, а не в каких попало концентрациях, а потом – после прихода весны – мыть все это надо безжалостно, пока больницы не заполнились аллергиками и астматиками всех полов, возрастов и мастей.

Уже сейчас на улицах нашей культурной столицы пять градусов жары, а обещают в ближайшие дни восемь-десять. Уже сейчас все в нашем городе до шестого этажа включительно плавают в очень сложном коллоиде, и все это чревато не только вспышкой респираторных заболеваний, но и утратой дееспособности.

Да, ребята, все это уже сейчас влияет на человеческое воспроизводство.

И не просто на воспроизводство отдельных человеков, а на воспроизводство активных налогоплательщиков, я бы сказал, ибо самая хрупкая часть человечества – мужская его часть – активно теряет те остатки иммунитета, которые ему оставило отечественное Министерство здравоохранения.

Мрет она, мужская часть, в первую очередь от нашей с вами экологии.

Так что мыть.

МЫТЬ!!!

СТЕНЫ, ОКНА, ДОРОГИ, ТРОТУАРЫ, ПОДЪЕЗДЫ, ДВОРЫ, ДОМА!!!

А то ведь скоро налоги платить будет некому.

Первый бурный порыв раздражения, второй бурный порыв раздражения и, наконец, третий бурный порыв. На смену им приходит умиление. Власть – она только сначала вызывает бурное раздражение.

Мы все время идем по ложному следу – принюхиваемся, скребем лапками и делаем правильные стойки, но все это пустое – след-то ложный. Не спасает даже казуистика и ловкость.

О чем это я? Президент обеспокоился дорогами в России.

То, что очевидно для самых глупых, стало на сегодня пищей для величайшего ума.

Не надо принимать случившееся близко к сердцу. Пожалейте его. Смотрите на все вокруг как на кино – кинулись, бросились в атаку, пробили брешь и взяли провиант!

Все это провиант. Корм. Сухие дафнии. Рыбы борются за корм и даже не подозревают о том, сколько у них внутри водится паразитов.

Они повсюду. Так что рыбам пора бы подумать о душе. Рыбьей, конечно, но душе.

Мне говорят, что я презираю человечество. Ну что вы! Просто я не считаю его человечеством.

По теракту в Москве меня несколько раз спрашивали мое мнение. Я отвечал так: ребята, трагедия. Убили людей. Просто так, убили, угробили, беда, горе – какие тут могут быть комментарии.

Но потом начали говорить, что это чеченский след, кавказский след, попросили высказать свое мнение, указав на след, и тут я не выдержал, каюсь.

Дело в том, сказал я тогда, что в те стародавние времена, когда я служил маме-Родине, у нас никто не спрашивал о том, спим мы или не спим, едим или голодаем, видим свои семьи, детей или не видим. Никого это не интересовало. Говорили: «Вам за это платят деньги!»

И так всегда говорили, так всегда отвечали на любые жалобы, ахи и вздохи: «Вам за это платят деньги!»

И мне никогда не приходило на ум, что мне платят мало и что это не те деньги. Мне действительно платили. Это нельзя было отрицать. И за то, что мне платили, все хотели видеть мою работу. И не просто какую-то работу, а очень хорошую, отличную, великолепную работу. А вот то, что я встаю в 6 часов утра и бегу на службу, а прихожу с нее в 23.00, и что у меня годами не бывает выходных, и что отпуск у меня кастрирован с обеих сторон, и что в этот отпуск меня еще и не отпускают, и что у меня где-то что-то болит, – вот это все никого не интересовало. Мне заплатили деньги – и на этом все.

А еще говорили: «Вы давали присягу!»

И мы, действительно, давали присягу. Один раз и навсегда.

«Вы помните, что вы давали присягу?»

Конечно, мы помнили о присяге.

«А вы помните, что в ней написано? Помните, в чем вы клялись?»

Да, мы помнили, что в ней написано.

«Тогда последние строчки воспроизведите, если помните!»

И мы воспроизводили последние строчки: «…Если я нарушу эту мою торжественную присягу, то пусть меня постигнет суровая кара советского закона, всеобщая ненависть и презрение трудящихся».

Вот это мы помнили всегда – сначала закон, а потом тебя постигнет всеобщая ненависть, а заодно и презрение.

Я не говорю, что все было идеально в те времена, но все понимали, что дал присягу – должен быть результат.

А нет результата – с должности к такой-то матери.

Вчера президент выступал. Говорил, говорил, говорил.

А на мой взгляд, речь-то идет об ответственности. На дорогах, в метро, в воздухе, на воде и под водой. Об ответственности за жизнь людей – ходят они в школу пешком или в атмосфере летают. Назначили тебя отвечать за безопасность граждан – отвечай. От министра и до рядового. И всем за это платят деньги. Любые – большие или маленькие, но это все равно деньги. Наняли их для этого. НА-НЯ-ЛИ.

А если они проедают деньги, то снимать надо с должности. Нещадно. Хоть каждый день, хоть каждый час, хоть ежеминутно, хоть по тысяче человек, хоть по десять тысяч.

А то я тут регулярно в телеящике вижу одни и те же кающиеся физиономии – то у них менты нормальных людей стреляют, то у них на дорогах детей давят, то у них шахидки по Москве разгуливают. «Плачем Ярославны» все это у нас когда-то называлось и «разговором в пользу бедных».

С должности люди лететь должны. Впереди своего визга. В один момент.

А они годами сидят – ничего им не делается. Только жирнее год от года становятся.

Все провалили, что только могли, – и сидят.

Просто мора какого-то на них не хватает.

Как же нам получше обустроить Россию? Пифагор, Плутарх, Платон, Солон, Сократ и Наполеон не оставили на этот счет никаких предписаний. Ни малейших распоряжений.

Между тем в рыбных прудах есть нечто столь неизъяснимо успокоительное. Прогулка к тем прудам помогает не только сохранить поврежденный в раздумьях ум, но и восстановить его мыслительные способности, очищая разум от плевел.

Мы – индоевропейский народ. Не только по языку и происхождению, но и по поведению.

Это поведение особенно заметно весной, когда сходит снег. Мы, оказывается, всю зиму только и делали, что плевали и разбрасывали окурки. Сошел снег – все в непролазной грязи. И не то чтобы в этом был очень виноват сам санскрит, просто взгляд на такие штуки, как грязь и мусор, у нас в точности такой же, как и в Индии, – должны прийти неприкасаемые и все тут убрать.

А неприкасаемые – это индийские дворники, они с нечистотами возятся, вот поэтому к ним и не прикасаются. Чтоб, значит, не заразиться.

Вот поэтому мы с дворниками и не здороваемся. В память о своем происхождении.

А в Европе дворник – это муниципальный служащий. Ему – и дешевые кредиты на жилье, и зарплаты, и оборудование – не только метла и лопата, а разные мини-агрегаты: тракторы, бульдозеры, автопылесосы, подтирочные, моечные, поливочные машины.

Он поет на работе. Задорные народные песни.

И здороваются с ним все. Они, жители Европы, – тоже индоевропейцы, просто они, наверное, вышли из Индии как-то пораньше и подальше ушли.

Вот на этом простом основании и оторвались они, похоже, почти совсем.

А мы, кажется, все еще не оторвались.

Вот и плаваем. В грязи.

Все должно быть поводом для счастья. Накопил пять тысяч – и сейчас же счастье.

А пять тысяч евро накопил – и почти в сорок раз больше у тебя счастья.

А теперь представляете себе, как счастлив Лукойл? Он счастлив на миллиарды.

Он не только здесь накопил, он и там накопил. Он и тут укрепил, и там тоже укрепил. Лазурный берег. Он руками. Своими собственными руками, как трудолюбивый бобр, натаскал туда песок и глину и укрепил этот самый берег.

А теперь представьте себе, что к Земле летит целая стая этих космических напильников – астероидов. И прорывается вся эта стая сквозь земную атмосферу, и достигает тот огонь небесный нашей с вами поверхности. И все немедленно обращается в прах, что только не банка консервов, на всякий случай спрятанная глубоко под землей.

Тут все дело в очищении, я полагаю. Это же не просто так происходят наводнения, ураганы и засухи. И оползни не просто так ползут. Очищение это. Это Земля-проказница, становясь день ото дня все старше и старше, таким незамысловатым образом чистится.

От возведенных на ней каловых камней.

Ведь как разумно все устроено в природе: слон, поев ветвей, тут же и разгрузился.

И после этого вдохновенного процесса ничего не пропадает. Все идет в дело. Скарабеи все растащат и сожрут.

А вот для такого элефанта, как человечество, скарабеев пока нет. Не нашлось. Не придумали еще.

Но вот камней-то уже понастроили! Камней-то! Каловых!

Вот и приходится Земле. Очищаться. Самой.

Господи, договорились! Был бы у меня на голове колпак, сбросил бы его, был бы парик – запустил бы его в потолок. Ура! Мы договорились с Каракасом! Вы не знаете, кто такой Каракас? Этого никто не знает, но договорились. Вот только бонус зачем было платить?

В один миллиард?

А Пасху они встретили в храме Христа Спасителя. Неужели это поможет избежать мук ада?

Все это трещины бытия. Все, что вокруг нас, – это эти самые трещины. В них можно легко заглянуть и удивиться их сложному внутреннему устройству, не всегда доступному незамысловатому разуму.

Как раз такому разуму, как мой, например.

Перед нашим домом на улице Рыбацкой, что в городе славном Санкт-Петербурге, лежат рельсы. Давно лежат. Когда-то мимо дома шел трамвай, а потом его отменили, кое-где рельсы сняли, закатали, заасфальтировали. Но перед моим домом оставили. Мало того, тут между рельсами асфальт выкрошился и обнаружились огромные ямы, проемы, так сейчас все это дело ремонтируется. Вы думаете, что начали снимать наконец сами рельсы? Нет. Ремонтируется как раз дорожное полотно между рельсами. Аккуратно, чтоб не повредить бывшие трамвайные пути, срезали асфальт и теперь кладут новый и закатывают.

Вам все это кажется абсурдом, несуразицей, глупостью?

Все это жизнь, ребята. Мы с вами так живем. Грязь и толстый слой пыли после зимы, липкие окна и кашель с мокротой называется культурной столицей, а рельсы, видимо, реставрацией, возвращением первоначального облика.

Тут у нас все слова обозначают совсем не то, что должны. Тут у нас каша, мешанина из слов, значение которых если и прописано в словарях русского языка, в действительности несет совершенно иную смысловую нагрузку.

Мы скоро рухнем от этой нагрузки. Мы не выдержим, ляжем в колею, как утомившийся вол, а над нами будут витать, летать и образовывать рой потерявшие свой смысл слова.

Коррупция – господи, что это?

Мздоимство, кормление, кумовство, протекционизм, казнокрадство – вот только малая толика слов, потерявших свое начальное значение.

Искажение – вот наша реальность. Искажение всего и во всем.

Теперь нет сознания, потому что сознание – это вместе «со знанием», а как ты можешь быть с ним заодно, если пользуешься словами, утратившими смысл? Сознание говорит с человеком словами. Слова – это разум.

Так что наш удел – это абсурд, неразумное.

Но неразумным оно кажется только на первый взгляд.

Вы загляните в трещины – там вы найдете удивительное внутреннее устройство.