– Че, блядь, ему одному теперь лежать? Без погремушки? Ты вконец охуел, Ваня. Ты конченый совсем человек…

– Я – не человек! – Ваня поднял на нее лицо, и в его глазах мелькнула злая радость. – Я – больной! Наркоман!

– Где ты, Ваня, такую болезнь видел, чтоб быть подонком… – сипло сказала Яга и вышла.

Ваня сидел, глядя в одну точку на стене и раздувая ноздри.

– Подонок… – повторил он, как будто пробуя это слово, но в его исполнении оно прозвучало не как у Яги. Она произнесла его низким голосом, Ваня – высоким.

– У-тю, – доносилось из комнаты воркование Яги. – Ты думаешь, никто тебя не любит? Ягуша тебя любит. Ягуша – добрая. Ягуша тебя никому не отдаст.

– Чертиха костяная… Овца тупорылая… Вмазалась, распелась, – усмехнулся Ваня и посмотрел в окно, на темный город, кивая ему и как бы говоря: да, да, да.

Жаба курила, глубоко затягиваясь, подперев каблуком стену. Тонкая дамская сигарета в ее толстых с черными ногтями пальцах казалась невесомой и не способной воплощаться в те густые пучки дыма, которые Жаба выпускала изо рта в темный воздух. Тяжелым, как все ее тело, взглядом она следила за тем, как пучки расщепляются, уносятся вперед, и, кажется, была в себе, оторвавшись от городской оживленности привокзального вечера, пучком мыслей растворившись в темноте сознания.

Мимо прошел лысоватый щуплый мужчина лет пятидесяти. Окинул Жабу нерешительным взглядом. Глаза Жабы на миг вспыхнули, но мужчина не остановился, и Жаба снова углубилась в себя, затягиваясь глубоко и выдыхая густо.

Было слышно, как отъезжают и подъезжают автобусы. Она оторвала ногу от стены, потопталась по холодному асфальту и снова прислонилась спиной к вокзальной стене, которая никогда не остывала, согретая движением сотен пассажиров.

– Стоишь? – за угол заглянул молодой полицейский в синей куртке.

Жаба шумно вздохнула, и дымный пучок получился таким густым и непроницаемым, что казалось – его можно потрогать.

– Стою, – любезно ответила Жаба.

– А че тебе в машине не погреться? – спросил полицейский, подходя к ней.

– Мне не холодно, – буркнула Жаба.

– А мне холодно, – ответил он.

Отодрав каблук от стены, Жаба, сопя, пошла за полицейским. Белая патрульная машина стояла у остановки. Жаба открыла дверцу и села. Лицо ее набрякло.

– Подвинься, – сказал полицейский, протискиваясь в ту же дверь.

Жаба продвинулась. Съехала немного с сиденья вниз, растопырила ноги и равнодушно уставилась перед собой. Полицейский закинул ногу на ногу, обхватил руками колено. Он улыбался. У него было худое продолговатое лицо с высокими округленными скулами и впалыми щеками. Пшеничные волосы и ласковые голубые глаза.

– Ну что, Наталья, много сегодня заработала? – спросил он.

В его голосе звучали веселые перекаты, как будто он сдерживал смех. Жаба продолжала смотреть перед собой и делать вид, что полицейский обращается не к ней.

– Денег сколько заработала сегодня? – повторил он, и в голосе его уже было меньше веселья.

– Я только на точку встала, – повернулась к нему Жаба.

– Ну так ты и вчера на ней стояла! – с прежней веселостью сказал он. – Или брешут?

– Дим, ты че? – посерьезнела Жаба. – Я только тысячу пятьсот вчера заработала. Знаешь, какие уроды попались… Че они меня делать заставляли, козлы вонючие…

– Карма у тебя такая, Наталья, – хохотнул он.

– Че?

– Карма, говорю. Но не суть важно… Тысячу сюда давай, – без смеха сказал он.

Жаба полезла в карман, повозилась там и достала тысячу. Протянула ее полицейскому.

Когда он брал тысячу из рук Жабы, что-то незаметно переменилось в его лице, а из глаз ушла ласковость.

– Я тебе сколько говорил – учись, работай, – к нему вернулась веселость. – Живи, как люди все живут. Нет, неймется тебе, Наталья… Терпенье ты мое испытываешь… Добротой пользуешься… Вон смотри, как себя опять расковыряла, ай-ай… Видок товарный подпортила… Стань честной женщиной. Детей роди. Мужа заимей. Наталь, ну че? Будем жить честно?

– Че, можно идти? – Жаба взялась за ручку дверцы.

– Не спеши… – вкрадчиво сказал он. – Сначала прокатимся.

– Куда? – тонким голосом спросила Жаба.

– Да так… В пару кафешек заехать надо…

– Дим, ты че? – заныла Жаба. – Че, ты меня запалить хочешь, чтоб меня потом к нормальным людям никуда не пускали?

– Что за люди, Наталья? – спросил он.

Жаба насупилась.

– Повторяю вопрос – что за люди, Наталья? Говорим или едем кататься?

Жаба вздохнула.

– Короче, есть один. Притон у себя собирает, – сказала она, и глаза ее снова потяжелели, словно вся тяжесть тела в них ушла, а она сама сидела, с виду невесомая и полая, как воздушный шар. – Ваня, с Ботаники он. Адрес точный не знаю. Кажется, дом сорок два. Он еще, по-моему, геру толкает. Короче, у него варятся, а сам он, говорят, крокодилом не колется, только герой.

– Кто говорит?

– Да так… Слышала… – Жаба сверкнула глазами.

– Ладно, свободна, – он открыл дверцу и сначала вылез сам.

Жаба, помогая себе локтями, выскочила из машины, пошла, нажимая на каблуки, и прислонилась к стене, круглосуточно теплой.

Острие стальной иглы без сопротивления прокололо кожу и вошло в мясо так мягко, словно для него уже заранее был подготовлен желобок. Анюта покрутила иглой в разные стороны. Выдохнула и вынула ее из ноги. Она еще ниже наклонилась к ноге, стоящей на табуретке. Прицелилась глазами в точку возле щиколотки, приложила иглу, убрала.

Она отвела от окна тюлевую занавеску, посмотрела в окно и снова склонилась над ногой. Ей в глаза посмотрели красные глазки ее собственного мяса из глубоких язв. У кожи их окружали скопления гноя, густо-коричневого там, где он переходил в мясо. Между язвами кожу покрывали узоры, словно выжженные на коже паяльником. Анюта потрогала пальцем бугорок ниже колена. Он был темно-синий, в нем скопилась давно свернувшаяся кровь. Анюта потерла кожу ладонью, стараясь не задевать язв. Прицелилась, вздохнула, вонзила иглу в ногу почти до конца. Игла провалилась. Анюта вынула ее, и мясо едва слышно чпокнуло, как будто успело уже присосаться к игле и не хотело ее отдавать.

Белый день из окна освещал короткие темные волоски на ноге Анюты. На Анюте были только трусы – белые с голубой каймой. На щиколотке болталась кружевная косынка. Анюта отвела пряди длинных распущенных волос за уши и пощупала вену на стопе.

– В-с-с… – втянула она воздух через зубы, проколов иглой вену.

Вена надулась фиолетовым бугром. Анюта вытащила иглу. Выгнула затекшую спину. Поглядела пустым взглядом в окно – на двор и соседний дом. Вздохнула. Наклонилась. Воткнула иглу в ногу не глядя и надавила большим пальцем на поршень шприца.

– Опять мимо… – пробормотала она, сопя.

Положила пустой шприц на табуретку и вгляделась в глазки на ноге, открывшиеся ей навстречу тайнами внутреннего мира. Анюта поводила головой, заглядывая в глазок то с одной, то с другой стороны. Она обхватила его большими пальцами и надавила. Пополз коричневатый гной, и Анюта удовлетворенно засопела. Мясо приблизилось, выглядывая из язвы. Анюта долго смотрела на него, пригибаясь к нему, шатаясь и еле удерживая ногу на табуретке.

– А-а-а-а… – протянула и начала смотреть в глазок внимательней. – Вот почему змей подошел к Еве… А-а-а-а…

В дверь глухо постучали. Анюта выпрямилась. Посмотрела в окно сосредоточенно, словно стучали в него и она сквозь стекло могла разглядеть пришедшего. Голова заваливалась на правый бок, а нога соскальзывала с табуретки, но Анюта в последний момент удерживала и ногу, и голову, не падала.

– Анюта, стучат… – слабо позвала мать.

Анюта обернулась. Мать лежала на диване, смотрела ей в спину.

– Сама слышу, – огрызнулась Анюта и пошла открывать.

Глазок удлинил нос Светки, сжав и приплюснув лоб. Через увеличительное стекло Светка стала похожа на рептилию, посаженную в круглую банку.

Анюта открыла дверь.

– Еле тебя нашла, – сказала Светка.

– А че меня искать? – спросила Анюта.

Светка вошла. Ее темные волосы были собраны в тонкий хвост. На ней были широкие шерстяные брюки, темная водолазка и золотисто-бежевая утепленная жилетка.

– Иди на кухню, – Анюта прошла по коридору, дрыгая отвисшими ягодицами.

Светка сняла кроссовки. Посмотрелась в зеркало и подтянула резинку на волосах. Вошла в кухню, села за стол. На столешнице под полотенцем сушились вымытые кружки и тарелки.

– Че, Анюта, всю посуду перемыла? – спросила Светка.

– Да я ж люблю по хозяйству… – отозвалась Анюта.

– Одна? – спросила Светка, закрывая колени ладонями.

– Да мать там… – ответила Анюта. – А так практически одна.

– Лешка где?

– А ему же это… – Аня почесала щеку, – исправительные работы выписали. Двести часов… Он теперь там работает – двор в больнице метет.

– Охота ему?

– А кому охота забесплатно работать, – зевнула Анюта. – Он то ходит, то не ходит. Сегодня, короче, хотел на кирпичный завод идти устраиваться, а этот мужик все названивает и названивает…

– Короче, я че… – сказала Светка, поджимая пальцы ног в капроновых чулках. – Ягу я ищу. Ты ее не видела? Уже третий день дома не появляется. Может, на притоне у кого? Не знаешь?

– А за ней Ванька позавчера приходил, она с ним ушла.

– Куда?

– Я откуда знаю? Он пришел такой, быстро, говорит, Ягу зовите. Мы ее позвали, она и убежала. С тех пор я ее не видела.

– Че, ты снова сама вмазывалась?

– Так Лешка рано ушел. Опять мимо вены попала. Вен же уже нет.

– Только в пах не коли, – сказала Светка. – В пах последнее дело колоть.

– Миша в пах колет, – Анюта пальцем осторожно потрогала край язвы на ноге.

– Миша – конченый…

Они помолчали. Светка поковыряла большим пальцем дырку на линолеуме. Анюта встала, взяла с подоконника спичечный коробок. Зажгла конфорку на старой, но вычищенной до блеска газовой плите. Поставила на нее красный чайник, на эмалированном боку которого распускался желтый цветок. Чайник затрещал, а через некоторое время загудел. Гудение как будто шло издалека, предвещая что-то, как гул земли предвещает приложенному к ней уху, что в эту сторону спешит кто-то тяжелый.

Светка еще раз подтянула резинку, подняла замок молнии на жилетке, наверное, думая, что ей уже пора, шмыгнула носом и осталась сидеть.

Гудение углубилось, расширяя чайник и кухню. Наросло, и Светка украдкой взглянула на Аню. Анюта ковырялась в ноге. Светка оперлась локтем о стол, помогая себе встать, но в этот момент чайник прыгнул, сотрясая желтый цветок на боку, заклокотал, крышка на нем подскочила и глухо клацнула, прихлопывая горячий пар, рвущийся вон. Анюта повернула ручку на плите, и чайник заглох.

– Черный с бергамотом будешь? – спросила она. Светка кивнула и распустила молнию жилетки на груди. – От него такой запах обалденный.

Анюта откинула полотенце и взяла со столешницы перевернутую вверх дном кружку, кинула в нее пакетик чая. Тяжело оторвала чайник от плиты – наверное, был полным. Вода из носика хлынула в кружку с шипением, но потом успокоилась. Пар отлетел от кружки, как душа отлетает от тела – моментально и пугливо. Так же быстро он растворился в кухонном воздухе. Анюта аккуратно взяла кружку за дужку и поставила перед Светкой.

– Тебе с сахаром? – спросила она.

– Сахар – вредно, – замотала головой Светка.

Она взяла кружку и отпила, скользя губой по ее горячему краю.

– А свекровь твоя так и лежит? – спросила она.

– Да ей уже маленечко осталось, – сказала Аня, присаживаясь напротив Светки.

– Слышит, наверное, тебя, ты хоть тише говори… – Светка понизила голос.

– А мне все равно, пусть слышит. Кто она мне?

– Лешкина мать все-таки…

– Ага… Мать она… Кукушка она, а не мать, – громко сказала Анюта и посмотрела в сторону комнаты. – Надоело за ней ейное говно выносить…

– А Лешка че?

– А Лешка ниче… Лекарства ей покупает. На эту… химию возит. Мне вот никогда ничего не купил. Короче, я поставила на них обоих крест. Конченые они люди.

Светка помолчала и отпила из чашки.

– Да, у бергамота такой запах, – сказала она. – Яга тоже говорит, что мать нас прокляла… – проговорила она, ударяя в слове «прокляла» первый слог. – Говорит, поэтому у нас счастья нет.

– А че она вас прокляла?

– Ну, мы как колоться начали, она сначала плакала, просила. Потом, как отец умер, она нас и прокляла.

– Ты сама слышала?

– Нет, я такого не слышала, чтоб мать нас проклинала. Яга говорит, слышала. Но я сомневаюсь. Отец нас не проклинал, че, мать родная своих дочерей, что ли, проклянет?

– Такая, как Лешкина, еще не то со своими детьми сделает, – сказала Анюта.

– Ждать, пока мать умрет, – как-то не по-человечески, – серьезно проговорила Светка и отпила. – А так жить – тоже жизнь проходит.

– Почему у Бога счастья не просишь? – спросила Анюта и нахмурилась. – Он все исполняет… – добавила она и посмотрела на Светку со строгим осуждением.

– Да как же, исполнит он… – буркнула Светка в чашку.

– Я когда просила, мне дано было… – с жаром сказала Анюта, и ее щеки покраснели. – Я очень верующая… Я сказала ему: «Помоги мне, Господи», и он помог.

– А я Боженькой его называю… – вставила Светка.

– В-вот… – произнесла Анюта тоном учительницы. – Там, наверху, купол есть. Там как бы точечка есть специальная… Как бы центр света, ну свет там сходится. Туда надо встать и просить – все что хочешь. Я просила, у меня все сбылось… Только взамен что-то надо отдать… – добавила Анюта и с вызовом посмотрела на Светку.

– А что ты отдала? – спросила Светка.

– Ребенка отдала… Выкидыш у меня был… Я ж тогда маленько беременной была, – Анюта заговорила шепотом. – Я еще не знала. Потом пошла в туалет, он из меня вывалился.

– И че ты с ним сделала? – подобралась Светка.

– Он как бы это… зацепился, а я ж всех тонкостей этих не знаю. Смотрю, что-то болтается. Я взяла бумажку – вот так вот оторвала… Потом когда уже в унитазе на него посмотрела – там ручки, ножки, зародыш, короче, такой. На котенка с ободранной кожей похожий. Потом бабушке рассказала, она говорит: «Ты хоть бы взяла, похоронила»…

– Салеева тоже своего мужа не хоронит, – сказала Светка.

– Не говори… – Анюта хлопнула ладошкой по столу и посмотрела на Светку, крутя головой, как будто не могла найти слов для Салеевой. – С покойником в одном доме жить – грех же. Когда мать-то умрет… – Анюта повысила голос и глянула в сторону комнаты, – может, тоже ее кремируем. Папа Петя говорит, сейчас места на кладбищах дорогие!

– Ты че, Ань, тише, она же все слышит… – прошептала Светка.

– А между прочим, – с укоризной сказала Анюта, – она сама все должна понимать. У нее уже четвертая стадия. Сколько ей осталось?

– А че ты сейчас у Бога ниче не просишь? – спросила Светка.

– А че мне просить? – сощурила глаза Аня. – У меня никаких желаний нет. Когда пойму, чего хочу, тогда попрошу. Я, может, только ребенка бы хотела, и Лешка очень хочет, только я знаю, что нормального уже не рожу.

– И че ты с ним будешь делать, если родишь? – Светка насторожилась и отставила чашку.

– Я знаю только одно… – по Анютиному лицу прошла легкая судорога. – Каким бы он теперь ни родился, я бы ни за что его не бросила.

Она снова посмотрела в сторону комнаты.

– А че ты у Бога не пйосишь йе-ебенка? Ноймального… – вдруг заела Светка.

– А мне, Свет, рассчитываться с Богом нечем, – жестко ответила Анюта. – У меня ничего нету. Даже шести рублей на новый шприц. Были б деньги, я б деньгами рассчиталась… У меня даже, знаешь, че… – Анюта подобрала ноги на табурете, – такая мысль была – дать объявление. Люди ж собираются на праздники. Может, кому-то надо салаты резать. А я ж готовить люблю больше всего, это – моя страсть. Просто люблю возиться с продуктами на кухне.

– У тебя ж медкнижки нет, – сказала Светка. – С такими ногами тебе никто не даст.

– Ну и вот… – вздохнула Анюта. – И выходит, что опять двадцать пять…

– Тебе еще нужен пакетик? – Светка достала пакетик из кружки за веревочку. – Не выбрасывать же…

– Давай, Лешка придет, ему заварю, – Анюта встала и поймала капающий пакетик в чистое блюдце.

Ваня огляделся. Потом посмотрел под ноги и вверх – на небо – через ветви дерева, под которым стоял. Небо было высоким, как всегда, и гоняло по себе слои белесых туч и атмосферной рвани, закрывающей звезды. Даже если никаких звезд нет, через толстые слои их отсутствие не разглядеть. А так как звезды на небе предполагались, то слои несли с собой сожаление о том, что они тут вместо звезд и такие непроглядные. Поэтому в таких городах, как Екатеринбург, им – нижним слоям – всегда выносят обвинительный приговор, даже если их вины нет.

Ветки, прочерчивающие небо темными жирными полосками, изменились с позавчерашнего дня, вернее, ночи. Ваня усмехнулся, словно странно ему было, что все так быстро растет. Местами темная гладкая кора веток натянулась под бугорками, которые почему-то в этом пустом дворе, с этими уходящими вглубь желтыми окнами, за которыми не жили, а прятались, под этим непроницаемым небом, казались инородными, внедрившимися под кору для того, чтоб разрушить. Вытянуть зеленую жизнь и оставить опустошенным, умершим почти. Ваня зло схватил ветку, наклонил ее к себе и расковырял там, где был бугорок.

Его ноготь, продрав коричневую пленку, провалился в нежные, рвущиеся при одном прикосновении пелены. Ваню передернуло, будто от отвращения. Он посмотрел на вскрытую почку. Даже в отдаленном свете затянутых занавесками окон видна была нежность пелен и их пока несовместимость с жизнью наружу. Ваня схватил ртом воздух, отдернул руку от ветки, и она прыгнула вверх, как будто убегая, но тут же вернулась и коснулась его виска. Ваня сжался, как сжимался на кухне, когда Яга поднесла к нему младенца. Глянул в небо. Ухмыльнулся: да, да, да. Сплюнул – сочно и далеко.

Он вышел из-под ветвей. Приблизился решительным шагом, какой бывает, когда ходят по дорожкам уже знакомым, к стене. Нащупал желоб и, уже не проверяя его на прочность, подтянулся. Поставил ногу на карниз, другую. Зацепился за решетку, подтянулся, схватился за карниз балкона. Повис, передвигаясь на руках к другому его концу, щупая ладонями холодный бетон, покрытый мелкими бугорками.

Наткнувшись на пакетик, торчащий из щели деревянной обивки, он запрокинул голову к небу. Там, в далекой темноте, прорывая острыми лучами атмосферные слои, сияла звезда. Ваня усмехнулся. Звезда пожелтела и двинулась – уходя вправо, скрылась ненадолго в белесых прожилках неба и полетела дальше по ровной траектории. Ваня сжал пакетик. Оперся ногами о брусья решетки. Еще раз бросил взгляд на небо – на звезду-самолет, уносящую из этого города сотню людей, слившихся в одну точку, размером не больше белой песчинки из пакетика в Ваниной руке. Он оскалился в высоту. Отпружинил ногами от брусьев, повис на одних руках, сжался перед прыжком.

Внизу раздался шорох. Тень легла на Ванину спину. Он обмяк еще до прыжка, руки выпустили карниз, Ваня упал на спину. Было слышно, как в ней что-то мокро хрустнуло, словно переломленная ветка.

Он хотел приподняться, застонал, его лицо сморщилось в гримасе боли. Повернул голову вбок, его зрачки расширись от боли, вытягивающей из радужки медовый цвет. Оскалившись, он прилип глазами к звезде и двигался за нею. Звезда, наконец, ушла, и ее место заняло вытянутое лицо Дмитрия. За его спиной стояли еще трое, но в угол Ваниного зрения они не попадали. Дмитрий улыбнулся молодыми ласковыми губами. Пнул Ваню в бок. Ваня зарычал.

– Принят, – сказал Дмитрий, подошвой ботинка наступая на Ванину ладонь.

– Ой-й… – захрипела Яга. – Ой-й-й… Я такую работу потеряла… Такую-ю… если б ты знал. У меня за сутки семь тысяч выходило. Три всегда было. Я все потеряла… Я норковую шапку потеряла… Это ты на меня сейчас не смотри… – Яга замотала головой. – Это я сейчас вся такая – чертиха ненакрашенная… Не смотри-и-и…

Сидя на диване, она навалилась на ручку коляски, приподняв задние колеса. Младенец приблизился к Яге. Он смотрел на нее.

– Мы ж у «Космоса» жили. Потом папа нас на Вторчермет перевез. Нет, чтоб квартиру возле «Космоса» оформить, сейчас сдавали бы, за деньги бы… Нет, взял нас привез на этот Вторчермет гребаный… Наркоманский… Вообще.

Младенец икнул. Потянул вперед руки с пальцами – бледными, разбухшими, словно он несколько месяцев лежал в воде. И словно теперь искал привычную воду вокруг себя. Слабыми кулаками он потер нос, пустил пузырь изо рта, лопнувший и прицепившийся нитью слюны к рукаву его распашонки.

– Цё ты, маненький! – тонко пропела Яга, и у нее сразу сперло дыхание, ее хрусткий голос сломался в горле. – А ты, маненький… Заслюнявился? Ягуша тебя вытрет. Ягуша тебя сейчас вытрет.

Краем пеленки она вытерла ему рот. Младенец сморщился недовольно.

– А ты – мой! – кудахтала она. – А ты холёсенький! У-ти… У-ти-тю… У тети Полиных дочек – квартиры, машины… – продолжила она и говорила уже не сюсюкая, а вдумчиво. – А мы со Светкой бегаем по Вторчермету и не знаем, где свалимся… Меня спроси имя президента, а я не знаю, кто у нас президент сейчас. Кха-ха-ха, – Яга запрокинула голову и рассмеялась. – Все люди одинаковые, – сказала она, прокашлявшись или просмеявшись. – Так говорят. Но не скажи, не-е… Не-е-е, все люди разные. Люди знаешь как нос задирают. Какие становятся. Кого-то власть портит, кого-то – деньги. Люди меняются, – она говорила нараспев, будто выпускала из себя застойную песню.

Младенец выкинул в ее сторону слабую пятерню, схватил что-то в воздухе, казалось, какое-то из слов Яги, и потянул его в рот.

– А ты – потягушечки?! Потягушечки маненький! – обращаясь к младенцу, Яга подскакивала, дергала плечами, суетилась вся, словно одновременно с движениями младенца в ее сторону из дивана выскакивало шило и кололо Ягу в зад. – Ягуша тебя любит, – сказала она и угрюмо замолчала. – А отец твой меня никогда не любил, только пользовался мной, когда я на заправке работала. Любовь – это вообще… – многозначительно сказала Яга. – Это – вообще, что-то такое… Как без нее. А что? – удивилась самой себе Яга. – Можно разлюбить? Если так любить, что потом можно разлюбить, то это и не любовь. А у меня всегда так – я кого-то люблю, а меня – нет… Ну почему так? Вот возьму сейчас, тебя полюблю, а ты меня любить не будешь. Почему так? – тонким жалобным голосом спросила Яга. – А я не знаю, – басом ответила самой себе. – Ну почему так? – снова спросила с жалобой. – А я не знаю, – ответила басом. – Почему? Не знаю я… А один раз мне один знаешь че сказал? Я тебя, короче, не люблю, давай будем друзьями. Пизде-е-ец… – протянула Яга. – А почему так? А я не знаю… Как жить? Все моешь, моешь эти спички. А жить как? А жить-то неохота вообще… Вообще неохота… – Яга посмотрела тяжелым взглядом на младенца. Он лежал с закрытыми глазами и время от времени издавал короткие звуки, похожие на довольное кряхтение. – А мне еще знаешь че говорят? В это пойти… в анонимное общество наркоманов… А это ж надо встать, с кровати сойти, доехать… А у меня знаешь как все болит? Как у меня подмышки болят. Не попадешь в вену, начинается этот… абс… абсцесс, – просвистела Яга. – А я же и так инвалид – пять тысяч получаю. Поэтому ты не парься… Деньги есть. А раньше я на заправке восемь тысяч каждый день делала, сумки себе покупала, в солярии ходила. Вот Старая в неделю тридцать тысяч получает. За неделю – это много. А мама отработала месяц без выходных, она же в этот салон устроилась, там кровати массажирующие, короче, без выходных отработала, шесть тысяч получила. А я же еще этот… английский в школе учила. Ты, короче, когда вырастешь, сразу учи английский, потому что без английского в нашей жизни – никуда. Я еще знаешь че могу сказать? Ландан из э кэпитал оф Грейт Британ. Надо было сразу в дамки пролезть, чтоб не копошится во всяком говне… Вот тети Полины дочки, они пролезли, теперь, короче, не здороваются такие… Вот гольфы новые купила – уже дырка… – Яга вытянула вперед свою стопу в черном капроновом гольфе, порванном в нескольких местах. – У всех ноги как ноги, – проворчала она, – у меня – какие-то ласты… Я еще иногда думаю, когда умру, может, мать мне купит новые туфли. Че, буду лежать с этими ластами в гробу, может, еще крышку закрыть не смогут – ноги-то большие. Я хотела, чтоб мать первой умерла, чтоб пошла она в баню, и там приступ у нее случился. На сердце же пар действует. А меня баня только спасает – токсины всякие выводит. Мне раньше нравилось, когда мы с родителями сидели на диване телевизор смотрели. Тогда телевизоры были не на пульта´х, – она ударила на последний слог, и прозвучало, как если бы она ахнула. – Мы вместе сидели, так хорошо было. Еще я очень в тире стрелять любила. Че, были у нас счастливые дни. Только я их все проколола. Сейчас мать отдельной жизнью живет со своим мужчиной. У некоторых матери – как подруги. У нас такого не было. Лет пятнадцать уже живет, как будто я не знаю. Больше нас она его любит. А Светку Олег избил. А я не могу, когда меня бьют, не могу с такими тряпками жить. Че, думаешь, меня не били… Я хочу, чтоб мужчина мной командовал, чтоб он сказал: «Больше не будешь колоться», и я бы послушалась. А таких мужчин нет… вообще… А Ванька меня не любит… А я же думала, он – импотент, а он, видишь, тебя сделал… А я же влюбчивая очень, быстро привязываюсь к людям. Меня погладят, и у меня сразу – чувства к ним. Уже столько всего… но все равно хочется…

Ерзая запрокинутой лысой головой по дну коляски, младенец издавал равномерные звуки, словно новорожденный слепой зверь с безволосой кожей. Яга молчала, не успокаивала его, только шумно раздувала ноздри. Ее лицо застыло, и, казалось, сейчас она смотрит в лицо младенца, как в зеркало прошлого, и в зеркале этом они похожи – оба опухлые, словно вымоченные в околоплодных водах.

– А не буду я тебя любить, – мрачно сказала Яга. – А может, и буду… Буду? – спросила она себя. – Не буду, – ответила. – Буду? Нет, не буду.

Младенец открыл глаза-щелки, обвел ими пространство, остановился на лице Яги. Схватил в воздухе пальцами.

– А ти! – взвизгнула Яга, подпрыгнув на диване. – А ти мой маненьки-и-ий… А ти к Ягуше на ручки захотел?! Ягуша сейчас тебя возьме-е-ет. Ягуша покорми-и-ит…

Миша спустился по ступенькам аптеки. На последней огляделся. В нескольких десятках метров по дороге проезжали машины. Их фары светили тускло. Кажется, их заглушал дневной свет, который смешался с темью, но еще до конца не ушел из воздуха. Миша быстро пересек асфальтовую площадку между аптекой и входом в чужой двор, огороженным деревьями, только что выбеленные стволы которых фосфоресцировали известкой. Миша втягивал голову в плечи, как будто ожидая чего-то. Его ноги растворились в темноте. Хорошо видны были только плечи и белесое лицо с двумя темными провалами вместо глаз. Над девятиэтажкой, к которой шел Миша, уже маячила луна – неполная, белесая, с темными пятнами.

Миша вошел в полосу деревьев. Ему оставалось сделать шаг из нее – в квадрат двора, замкнутый домами, окна которых лили желтый свет на палисадники и просвечивали щели в скамейках. Еще не зажженные фонари прореживали стальными столбами деревья, под которые ступил Миша, и смотрели им в кроны плоскими тупыми головами.

– Миш-ша, – зашелестело в голых ветвях.

Миша сразу остановился. Он не вздрогнул, как не вздрагивают люди, ожидающие чего-то вот-вот. Не двигаясь, Миша ждал. От дерева отделилась фигура.

– О, Миша, ты в очках, – сказал Олег, обойдя его и остановившись в шаге напротив.

– В очках, – подтвердил Миша.

– А че так? – спросил Олег.

– Солнце было.

– Солнце нам, вампирам, – не луна, – засмеялся Олег.

Уголки Мишиного рта расслабились и опустились, открывая бледную мякоть нижней губы.

– Ты прятался от меня, что ли, Миша? – спросил Олег.

– Я не прятался, – тихо ответил Миша, прилепляя губу назад к зубам.

– А че я тогда тебя найти не мог? – вкрадчиво спросил Олег.

– Не знаю. Я у Вадика был, у Салеевой был. Че меня искать?

– Что в карманах, Миш-ша? – Олег расставил ноги.

– Че? – переспросил Миша, как будто не расслышал.

– В карманах че? – переспросил Олег, как глухого.

– Таблетки, че, – почти безголосо ответил Миша.

– Доставай.

– Это – Вадика.

– Мне похуй чье.

Миша не шевелился, уставившись в расплывшееся от ухмылки лицо Олега. Вдруг зажглись фонари, и в черных кругляшках на лице Миши отразились два Олега. Тупая голова фонаря, бросая сноп света вниз, выхватила из темноты обоих мужчин, хорошо прорисовывая их черные силуэты. Свет зароился на груди Олега золотой пыльцой, как будто притянутый лимонным цветом его футболки в мелкую сетку.

Миша сунул руку в карман, вынул несколько пластинок таблеток, перетянутых красной резинкой. Олег взял их и положил в карман расстегнутой темной ветровки.

– Ну, я пошел, – сказал Миша, не трогаясь с места.

– Куда пошел? – по-собачьи огрызнулся Олег. – Стоять на месте. Тебе кто разрешил дергаться? Че за люди, блядь, охуевшие вконец.

Миша не шевелился. Олег пожевал губами, как будто собираясь рыгнуть. Губы его напряглись, открылись, показав сжатые передние зубы.

– Светку видел? – спросил он.

– Один раз на прошлой неделе у них на хате варился, – ответил Миша и подтянул плечи до ушей.

– Че, вставлялась?

– Не видел.

– Не видел или не знаешь?

– Не видел и не знаю.

– Че я тебе сделаю, Миш-ша, если узнаю, что ты ее вставлял? – вкрадчиво спросил Олег.

– Не знаю. Я не вставлял.

– Че я тебе сделаю, ты слышал вопрос?

– Не знаю, че.

– Тогда узнаешь, че.

– Я не вставлял. Ягу вставлял.

– Увидишь Светку на квадрате, сразу мне скажешь. Понял?

– Понял. Я пойду?

– Сто-я-я-а-ать. Еще ч-че… – Олег сунул руку в карман штанов и вытащил оттуда бумагу, сложенную вчетверо. – Письмо я этой ов-ц-це написал. Передашь, короче, как увидишь. В руки, понял?

– Эсэмэс ей напиши, – сказал Миша.

– Я письмо, блядь, написал. В руки, понял?

– Понял.

– Смотри, не забудь.

– Я пойду.

– Иди на хуй отсюда.

Двое мужчин вышли из полосы деревьев и двинулись в разных направлениях. Мишины плечи расслабились, отпустили шею, и он сделался выше.

– Вадику привет передавай! – хохотнул уже с расстояния Олег.

Половицы скрипнули. Яга обернулась на коляску. Постояла так, навалившись на одну ногу. Из дырки на гольфе торчал большой палец. Нитки черного капрона впивались в него. Яга оторвала от пола вторую ногу, зашаталась, состроила коляске рожу, опустила стопу на пол, присела. Половица скрипнула тише.

В коридоре Яга, держась за стену, подняла ногу, освободила большой палец из капроновой петли, влезла в резиновые шлепанцы. Взялась за ручку. Обернулась. Подождала. В квартире было тихо. Яга открыла дверь, вышла за порог, нажала на ручку, медленно повела дверь вперед. Когда дверь закрылась, Яга, скорчившись, отпустила ручку и начала спускаться по лестнице.

Выйдя из подъезда, она сощурилась – солнечный свет сверху косо набросился на ее лицо, моментально проник в глаза, выедая из них комнатную темноту. Яга метнула взгляд вверх, тоже по косой. Ее глаза блеснули белесо-голубым. Яга быстро поднесла к лицу руку и навесила над глазами ладонь козырьком. Она огляделась и принюхалась. Возле подъезда росли невысокие кусты. От них пахло – чем-то желтым и сыпучим. Еле заметные шишечки набухли под тонкой глянцевой корой. Чувствовалось, что кусты уже проснулись. Она потерла грудь, словно там не помещался ни запах кустов, ни с порога набросившаяся на Ягу весна. Яга шмыгнула носом.