– Не бойтесь, мисс Мэдисон, – говорит ангел Фест, паря посреди запертой каюты, набитой мягкими игрушками, кошачьими волосками и мертвыми блохами. – Ваше существование – Божий промысел, и каждая ваша совершенная мысль и деяние – его воля.

Ангел Фест лучится мягко-розовым, как отороченный светло-вишневым шелком абажур в «Парк Авеню», и его блики дрожат на всем, до чего дотягиваются: на непрочитанной книге «Наши тела и мы» с прикроватного столика (явно подарок – на корешке ни морщинки), на «Радостях французской кухни» с загнутыми уголками страниц (мое любимое чтиво перед сном), на серебряной рамке фотографии, где голые родители улыбаются на пляже камбоджийского экокурорта. Крохотулька Фест; его ангельские черты, пальцы, нос, подбородок с ямочкой – их словно вылепили при помощи кондитерского мешка со сливочным кремом.

Он говорит, и на его лице такое открытое выражение, словно он приглашает к тележке со сладостями, к витрине пекарни, к коробке шоколада.

– Бог даровал вам тяжкий труд, но не затем, чтобы испытать, а чтобы показать вам присущую вам силу. – Голос у него мягкий, но вместе с тем мощный, как океанский вал. Слова звучат слабо, будто раскаты далекого грома. – Господь помещает души в смертные тела, дабы они испытали себя и лучше поняли свои силы, – поясняет мне этот красавец мальчик-с-пальчик, от ботинок на нижних конечностях которого еще не отвалились коровьи лепешки.

Из-за запертой двери моей каюты другой голос окликает:

– Ангел Мэдисон!

Потом следует фыркающий залп испускаемых газов – так называемое «Аве Мэдди» верного скотинита. Голос – вибрато мистера К. – продолжает:

– Мне очень надо с тобой поговорить!

Как мне объясняет Фест, стремительное в последнее время разрастание ада начало беспокоить Бога. При нынешнем уровне грубости и хамского поведения почти все души оказываются прокляты.

– Драгоценные души уже в возрасте трех-четырех лет, воспитанные на неверно расставленных мультикультурных приоритетах «Улицы Сезам», – заявляет Фест, – обречены еще до того, как погрузятся в безбожное болото системы общественных школ. А поток входящих в Жемчужные Врата, – говорит он, – превратился в ручеек, и Бог обеспокоен, что Небеса вскоре сделаются ненужными – всего лишь нелепым гетто, заселенным редкими, чистыми до скрипа плодами домашнего образования. Если бы в этот самый момент какой-нибудь глобальный катаклизм уничтожил человечество, все души отправились бы в ад. Некого было бы оставить на Земле плодиться. Сатана победил бы, а Бога бы посрамили.

Потому Бог и внедрил меня в ад. То есть я – тайный агент Господа, хотя сама даже не знала своей тайной стратегической цели.

Следует тягостное молчание, и я спрашиваю:

– Чем Богу не нравится «Улица Сезам»?

– Вы, мисс Мэдисон, редчайший идеал, подобный пламени свечи, – твердит Фест. – Вот почему Бог низверг вас в преисподнюю. И почему вывел на битву с худшими душами в истории человечества. И почему из всех испытаний вы вышли с победой. – Так страстно произносит он свою речь. Так неистово. Его вскормленная на кукурузе фигура так и пляшет под воскресно-школьным облачением.

Тут мощный океан приподнимает и бросает Мэдлантиду вниз. Пунктиры молний блещут морзянкой в иллюминаторы. О боги! Снаружи хаос.

– Господь всемогущий не затем трудится и создает души, чтобы их крал Сатана, – произносит Фест, и в его глазах сверкают отражения молний.

Моя цель, говорит он, разгромить Сатану и заново отстроить на Земле церковь Божью. Отменить контроль над рождаемостью и право на безопасный и добровольный аборт… запретить безнравственные браки между содомитами… и заткнуть финансовую бездну программ социального обеспечения.

– Вы станете карающим огненным мечом Господа! – Несгибаемый мальчик-ангел: кулаки подняты над светлой головой, сияет, как электрическая дуга, как искра, как язычок божественного пламени; крылышки – крохотные, точно у колибри, – жужжат у него за спиной. Голос звенит, будто соборные колокола: – Примкните к нам, мисс Мэдисон. Примкните и возрадуйтесь!

То есть я должна дать взбучку Сатане и урезать субсидии общественному телевидению. То есть тут у меня противоречие.

Ну нет, милый твиттерянин, может, я несколько и очарована своим ангельским поклонником и его лестным посланием, но еще не оглохла и слышу, какие суровые задачи передо мной ставят. Заманчиво представлять себя фигурой мессианского масштаба и рукой вездесущего Спасителя, но только если это не означает, что мной станут пользоваться, как дурочкой. И я справедливо протестую:

– Я не могу! Мне не одолеть Сатану! Он слишком силен!

– Нет же, – говорит мой сеновальный Ромео, – ведь вы его уже побеждали!

– Что?

– Один раз вы уже одолели Князя тьмы!

Понятия не имею, о чем толкует мой засмертный бойфренд – бывший фермер.

– Конец света назначен на этот самый день, на три часа, – говорит Фест.

На моем нисколько не поддельном «Ролексе» сейчас уже половина второго.

Милый твиттерянин!

В какую сторону ни посмотри из иллюминаторов моей каюты на «Пангее» – везде дождь заливает гладкую белизну. Все заполоняют голубые вспышки молний – ломаные цветные линии, неоновые вывески, рекламирующие гнев Божий. Они освещают полистироловые холмы и равнины, которые тянутся во все стороны до горизонта. Бушует неистовый ветер.

Дверь заперта, однако в каюту медленно входит фосфоресцирующая фигура. Сначала по центру двери набухает бледно-голубое пятно, сочится сквозь древесину, превращается в живот с вертикальной полоской рубашечных пуговиц. Затем гораздо выше возникают кончик голубого носа и подбородок – проступает знакомое лицо. Наконец через запертую дверь проходит неприятного вида синяя коса. Так меж нами появляется мистер Кресент Сити, который на передозе кетамина вновь покинул тело.