– Тебе лучше туда не смотреть. Иди наверх, – прошептал он и повел ее к лестнице.

Она согласно кивнула, но, поднявшись до середины, опустилась на ступеньку. Зотов этого уже не видел. Он звонил Беркутову.

Не то, чтобы ему не хотелось этой встречи, и не то, чтобы он боялся, но ощущение надвигающихся перемен было настолько острым, что, отключив трубку после разговора с Катей, он задумался. Встреча в кафе ни к чему не обязывала, но он почему-то уже сейчас думал, а что будет дальше. Решив сегодня поутру не откладывать свидание надолго, он позвонил Зотову, чтобы предупредить его. Но Зотов был недоступен. Роговцев вспомнил, что у них на заводе чествование юбиляра и успокоился. В последнее время все, что было хоть чуть – чуть не так вызывало у него тревогу.

Роговцев надел пиджак и посмотрел на часы. Он, конечно, придет в кафе первым. Он поймал себя на мысли, что заранее готовится к нелегкому для себя и Кати разговору, хотя до конца не был уверен, что она пойдет на откровенность. Матвей ничего не сказал жене, просто посчитал, что встреча с Катей почти деловая, двигало им только любопытство и желание поскорее «перевернуть страницу». А потом забыть. Он одного понять не мог: Кате это свидание зачем?

Зал был почти пуст. Невольно вздрогнув при взгляде на сцену, Матвей присел за столик в углу. И тут же почувствовал на себе чей-то взгляд.

Она была уже тут. И смотрела на его седой затылок, вспоминая, какого цвета были его волосы раньше. Но не вспомнила. Как и не вспомнила цвет глаз. «Хороша была любовь! Памяти не осталось…», – подумала Катя.

Роговцев обернулся, и она помахала ему рукой. Жест был странно официальным: так приветствовал на демонстрации с трибун Брежнев своих сограждан.

Роговцев с сожалением поднялся и направился к ней: столик, который она заняла, стоял у самого выхода. «Пути к отступлению, что ли, готовит? Так я ее удерживать и не собираюсь, если что!» – он поймал себя на мысли, что как-то неправильно думает о Кате, не по-доброму.

– Здравствуй, – он наклонился и поцеловал ее в щеку.

– Привет, – Катя будто не заметила его осторожную нежность.

– Закажем что-нибудь? Ты голодна?

– Нет, Матвей. Не беспокойся. Я бы выпила только бокал вина, – она дотронулась холодными пальцами до его руки. Роговцев вздрогнул.

«Эк, как его передернуло!» – Катя удивилась: Роговцев явно волновался.

– Мартини выпьешь? Ты любила, – напомнил Матвей.

– Помнишь?

– Помню. Девушка, бутылку Мартини, мягкий сыр, гренки и коробку конфет. Я все перечислил? – улыбнулся он Кате.

– Спасибо. Ты, наверное, гадаешь, зачем я здесь?

– Катя, да у меня к тебе куча вопросов! А как ты думала? Ты пропадаешь столько лет, выныриваешь из небытия и хочешь, чтобы я ни о чем тебя не спрашивал?

– Если я пришла, Матвей, значит, я готова ответить на твои вопросы, – Катя пожала плечами.

Но Роговцев молчал. Он ждал, когда официантка принесет заказ, он не хотел, чтобы разговор с Катей напоминал допрос с пристрастием. И он пока не знал, с чего начать.

– Я тебе помогу, – Катя словно прочла его мысли, – Но можно я сначала спрошу?

– Да, конечно!

– Ты любил меня тогда, Матвей, или что это было? – она прямо и холодно посмотрела ему в глаза.

– Любил, – соврал он. Потому, что давно для себя решил, что его отношение к ней было не чем иным, как желанием обладать ею. Ему было с ней комфортно. И случившаяся один раз близость доказала ему, что он не готов любить только ее. Почти сразу после той встречи на ее квартире, он потерял к ней интерес. Нет, не так. Он по-прежнему был готов встречаться с ней, болтать ни о чем, смеяться и танцевать. Но в постель он ее больше не хотел. Он хотел еще кого-нибудь. И еще. А потом еще. Он хотел много, но с разными женщинами. А не с ней одной. И только встретив Надю, переспав с ней, он понял всю свою глупость. После Нади он уже не желал никого. Катя просто оказалась «одной из», а Надя…

– Как-то неуверенно ты это сказал, Роговцев. Ну, да ладно. Задавай свои вопросы.

– Почему ты вернулась, Катя? – Роговцев внутренне порадовался правильно выбранному вопросу.

Катя растерялась. Она была готова рассказать ему, что с ней было, рассказать так, чтобы он почувствовал свою вину сразу, с первых ее слов «а я любила тебя, Матвей». Сказанных так, чтобы у него не осталось сомнений: он и только он виноват в том, что она пропала. Из-за него, разлюбившего. Из-за сказанных им слов «мы ведь останемся друзьями, Катюша». Из-за его нежелания знать, что с ней происходит, хочет ли она быть «подругой», надо ли ей это! А к этому вопросу она готова не была.

– Почему я не могу вернуться домой? – она прекрасно знала, что такой ответ его не устроит.

– После тридцати лет? Только не говори мне, что соскучилась по сестре, кстати, а ты ее видела?

– Видела. Она во мне не нуждается, Матвей.

– А ты в ней?

Опять он спрашивал что-то не то. Какое ему дело до ее сестры? Он и не помнит ее наверняка, ведь ей тогда десять лет всего было.

– Матвей, причем здесь моя сестра? Тебе не интересно, что я делала эти тридцать лет?

– А должно, Катя? – Он уже точно знал, что выбил ее из настроя. И что настроена она была не на добрые воспоминания, а на то, чтобы задеть его, Матвея. «Она всю жизнь считала меня виноватым. Скорее всего, ничего хорошего у нее не было, вот и нашла крайнего» – подумал он, внутренне обидевшись. Он знал, что сейчас, вот с этой минуты, на него обрушатся упреки. Он уже почти был уверен, что Катя причастна к смерти Курлина и ко взрыву машины Лешки. А теперь ей нужен он.