— Чакви, — кричала усталым голосом громкая связь, — Чакви, Михайлова, повторяю Ми-хай-ло-ва, пятая кабина. Чакви.

— Ча… что? — Инга вскочила, кинулась к будкам, судорожно припоминая, а точно ли свою фамилию услышала, когда сидела, вся в раздумьях, вот уже балда. Потянула тяжелую дверь и юркнула внутрь, все еще ожидая, сейчас придет настоящая Михайлова, удивится и выгонит ее.

— Але? — сказала в тяжелую трубку.

— Говорите, — велел женский голос, — Чакви, говорите.

В трубке щелкнуло, и далекий голос сказал:

— Слышь, Михайлова? Ты меня слышишь? Инга?

И она все забыла, сразу же. Закричала, сердито радуясь, и улыбаясь написанным меленько на табличке правилам.

— Сережа! Серенький. Господи, ты где? Какие чакви? Я тут с ума схожу. Ты живой, Бибиси, ты как там? Ты где вообще, блин, чего ты молчишь?

— Та ты помолчишь когда, скажу.

— Что? Я не слышу? — она, как многие, стискивая трубку, дернулась к двери, чтоб раскрыть и закричать про «не слышу, девушка», но голос вдруг стал четче, будто Горчик шагнул ближе и встал рядом, совсем близко.

— Инга. Ляля моя. Золотая моя кукла, цаца моя быстрая.

Она заплакала, упираясь рукой в закрытую дверь.

— Ты что там? Ты ревешь, что ли? Не реви. Не плачь, Михайлова, дура, пожалуйста!

— Ты когда при-е-дешь? Ког-да?

— У меня время кончается. Ты блин можешь меня выслушать?

— Да, — испуганно ответила она.

— Ляпушка моя, я не приеду. Ну, потом приеду. Ты меня прости, ладно?

— Потом… потом? Когда потом, Горчик? Когда?

— Ну…

— Так. Короче, болтайся там. Но к моему, к дню рождения, чтоб был. Ты понял меня? Июль. Самый конец, двадцать восьмое. Сережа, поклянись.

— Не буду. Уже одна клятва есть. У меня и у тебя тоже. Помолчи. Ты письмо мое нашла? Прочитала?

— Письмо? Какое письмо?

В трубке щелкнуло. Женский голос с плохо скрытым интересом сказал в ухо Инге:

— Последняя минута разговора.

— Как последняя? Девушка! Да девушка же!

— Инга, письмо.

Голос стихал и снова прорезывался и вдруг перекрывал его чей-то далекий чужой скандал, двое орали друг на друга. Инга, переминаясь, задержала дыхание, моля — ну пусть услышится он снова, его голос.

— Оно в сумке, в кармашке. Ну, ты раззява, Михайлова. Люблю я…

— Время истекло, — доложил женский голос и в трубке щелкнуло. Стало тихо.

Инга посмотрела на круглую голову трубки, нагретую ее дыханием. Повесила на рычаг и вышла. Не видя ничего, оглядела занятые народом сиденья и стулья. И побрела к вертящимся захватанным дверям, за которыми разжижался зябкий вечерний сумрак. К черту Петра. Не может она сейчас с ним говорить, никак не может. Пожалеет, конечно, ведь все равно думает о нем каждый день. Но сейчас?

И не смогла уйти. Встала равнодушно, прислоняясь к синей крашеной стене. Ладно, подумала вяло. Послушаю, что скажет. И уйду. Там хорошо, там пусто на дороге и еще не поздно. Можно мерно идти два часа, и думать. Вспомнить все-все слова, что сказал ей. Ляля моя, сказал. Господи, да где услышал такое? Мать с тонкими губами, не говорит, а шипит, родного сына уродом называет, а отца его — падалью и сволочью. Моя золотая кукла, моя цаца, так сказал. Да его эти смешные слова, они в тыщу раз дороже всех картин и всех кулонов на цепочках. Потому что он их — сам. Из себя — ей.

Подняла голову, прислушиваясь:

— Михайлова. Третья кабина. Ленинг, ой, Санкт-Петербург…

Быстро прошла, уже привычно отодвигая народ, в другую кабину, тут пахло перегаром и папиросами, от предыдущего посетителя. И еще — духами. Сняла трубку, удивленно спрашивая свое «але».

— Ини, деточка. Ты как там? Как бабушка?

— Мама?

— А ты кого ждала? А-а-а понимаю, понимаю, — издалека донесся серебристый Зойкин смех, — выросла моя маленькая доча, ну как быстро, я и моргнуть не успела.

— Нормально бабушка, — скованно ответила Инга, и сжала трубку сильно, встряхивая головой. Да соберись уже, раззява (он так сказал…), тебе мать звонит, твоя, а когда еще позвонит-то…

— Мам? Мама! Мамочка… я, ты как? Я, знаешь, я ужасно соскучилась, по тебе. Ну, ты почему так редко? Нельзя так, мама, мы же любим тебя. Мы. И Вива, она молчит и скучает.

— Иничка, не плачь, золотко мое, ну что за жизнь такая…

— Мам? — Инга вытерла глаз и судорожно полезла в карман за платком. Вынула смятый комок и вытерла нос перчаткой, морщась от колючей шерсти.