Мы в тылу бессильны, или почти бессильны, бороться с этим злом. Наши способы борьбы обоюдоостры и при повышенном настроении народных масс, особенно рабочих масс, могут послужить первой искрой пожара, размеры которого никто не может ни предвидеть, ни локализовать. Я уже не говорю, что нас ждет после войны — надвигается потоп, и жалкая, дрянная, слякотная власть готовится встретить этот катаклизм мерами, которыми ограждают себя от проливного дождя: надевают галоши и открывают зонтик.

Можете ли Вы что-нибудь сделать? Не знаю. Но будьте уверены, что наша отвратительная политика (включая и нашу отвратительную дипломатию) грозит пресечь линии Вашей хорошей стратегии в настоящем и окончательно исказить ее плоды в будущем. История, и в частности наша, отечественная, знает тому немало грозных примеров».

Эмоциональные предположения и составляют, собственно, содержание этого — единственного, причем безответного — письма Гучкова Алексееву. Правда, в воспоминаниях князя В.Л. Оболенского говорилось о «переписке с генералом Алексеевым», о «целой кипе мелко исписанных писем», которую сразу же после похорон своего сына, находясь в крайне взволнованном состоянии, показал ему из ящика письменного стола Гучков. Эта мифическая «кипа писем» под пером не в меру впечатлительных эмигрантских и современных российских исторических публицистов, пишущих на темы революции 1917 г., превратилась в некое неоспоримое свидетельство якобы «теснейших контактов» Алексеева с оппозицией. Однако никаких следов «кипы», за исключением вышеприведенного косвенного упоминания, до сих пор не обнаружено.

Достаточно объективную оценку уровня влияния Алексеева на Государя приводил в своих воспоминаниях Бубнов. Будучи сам не «чуждым либерализма», контр-адмирал достаточно точно отмечает перспективы политических «советов», которые генерал мог давать Государю. В то же время Бубнов отмечает весьма низкую «результативность» подобного способа воздействия на Николая II, убежденного в принципиальной правоте своих политических позиций: «В Ставке велась скрытая упорная, но, к сожалению, безнадежная работа, имевшая целью побудить Государя изменить пагубное направление его внутренней политики, принимавшей все более и более опасные формы, чреватые самыми тяжелыми последствиями.

Непосредственным выразителем этой работы перед Государем мог и должен был быть в Ставке один лишь начальник Штаба генерал Алексеев, делавший ему ежедневные доклады, тем более, что он, фактически неся на себе все бремя ответственности за верховное командование, был более, чем кто-либо, озабочен возможным отрицательным влиянием на войска такого направления нашей внутренней политики.

Помимо этого, многие общественные деятели, и в первую очередь председатель Государственной думы Родзянко, отчаявшись добиться от правительственных и придворных кругов изменения направления нашей внутренней политики и отдавая себе отчет в пагубных ее последствиях, начали обращаться — особенно в период времени перед революцией — к генералу Алексееву с настойчивыми просьбами повлиять в этом смысле на Государя.

В Ставке нам было известно, что генерал Алексеев, оставаясь после оперативных докладов с глазу на глаз с Государем, несколько раз пытался поднять этот вопрос, причем носились слухи, что один раз разговор между ним и Государем на эту тему принял патетические формы. Однако, генерал Алексеев, переходя на незнакомую и чуждую ему почву внутренней политики, не сумел найти достаточно убедительных аргументов и не защищал их с достаточной твердостью, чтобы добиться желаемых результатов.

Но этого не могли добиться и значительно более искушенные, чем он во внутренней политике, государственные деятели… Но все было напрасно. Государь не внял голосу разума,и никто не смог его убедить» {34} .

Рассматривая существо проблемы, нужно заметить, что Алексеев в Ставке был очень хорошо осведомлен относительно положения не только на фронте, но и в тылу. На стол Наштаверха регулярно ложились секретные «обзоры политической деятельности общественных организаций». В середине января 1916 г. на основании этих материалов Алексеевым было составлено циркулярное обращение начальникам штабов фронтов о деятельности Российской социал-демократической рабочей партии большевиков и о ее антивоенных воззваниях.

А в феврале, очевидно под влиянием нараставшей военной «активности» части политиков в тылу и некоторых не в меру увлеченных политикой военных на фронте, Алексеев отправил Родзянко письмо, где прямо писал о «необходимости оградить армию и Россию от лживых донесений». Ограждая армию от вмешательства в политику, Михаил Васильевич без обиняков указывал и на те «больные места» в военной жизни, которые следовало обязательно излечить. Однако способы подобного «излечения» были различны. Можно было зарабатывать на критике этих недостатков политический «капитал», а можно и должно было бы неуклонно, целенаправленно их лечить и искоренять. «Не место доказывать, — отмечал генерал, — как распространено это явление (лживых донесений. — В.Ц.),как оно выгодно для “лиц” и как невыгодно для дела. Средство для уничтожения лжи: посещение позиций боев начальниками всех степеней и их агентами из числа вполне подвижных и добросовестных генералов. Всякая умышленная ложь должна караться беспощадно, о чем следует объявлять в приказах но всем армиям и по всем частям войск. Начальники не должны сидеть в тылу, в 10—20 верстах от позиций, а продвинуться вперед и посещать войска в траншеях и в боях. В решительные моменты начальник должен быть на главнейшем пункте и буквально жертвовать собой. На телефоне должен остаться начальник штаба; телефонная и другая связь имеется и на позициях…

Штабы всех наименований надо уменьшить в 3—4 раза. Что это вполне возможно, знаю по личному опыту: я был начальником штаба в двух корпусах и в обоих сделал еще большие сокращения. Сократить штабы можно и должно. Но, конечно, оставшиеся чины должны работать интенсивно, а не слоняться но штабу и городу, как сонные мухи. Ординарцев, личных адъютантов, так называемых переводчиков, офицеров для связи и прочих ненужных чинов — надо отправить на позиции… Я знаю, что многие начальники будут возражать. Но, повторяю, на опыте знаю, что сократить штабы можно. А дело настойчиво этого требует… В связи с сокращением штабов находится и вопрос о сокращении переписки. В коротких словах не расскажешь, какой вред делу наносит это кошмарное явление русской жизни. Достаточно сказать, что оно-то способствует развращению штабов, их громоздкости, их требовательности в вопросах комфорта; оно-то способствует и лжи, ибо заменяет дело бумагой.