Собственно, каждый зарабатывает, как может «в наше трудное время американских кризисных ситуаций».

Потасканный штамп я употребил специально, потому что не бывает трудных времён и неразрешимых задач, если человеки не создают их сами себе. Вот и эти уличные артисты, чем они плохи, ведь многие останавливаются, слушают, подхохатывают? Значит, народу нравится.

Достаточно вспомнить хотя бы Эдит Пиаф, ставшую ныне французским знаменем женщины. Или нашего Высоцкого, которому отгрохали сейчас кучу памятников. А они ему нужны? Владимир Семёнович пел когда-то, мол, не поставят мне памятник в сквере, где-нибудь у Покровских ворот… Именно там коммунистические дермократы и воздвигли ему памятник. Но уже мёртвому. При жизни даже ни одной книжки издать не могли: не положено, дескать, потому что не покладено. Интересно, кто и в какой гроб пытался «положить» стихи великого русского поэта?

А Эдит Пиаф нужна любовь нынешних французов? Она, насколько помнится, чуть не с голоду подыхала, рассталась с мужем и получила признание, но… после похорон. Тот же Высоцкий, предвидя такой летальный исход, спел как-то: «Не скажу о живых, а покойников мы бережём». Что же нам всем, ещё живым, ждать какого-то отзыва или же отзвука? Не лучше ли собирать пока только то, чем ближний может поделиться от чистого сердца?

Я стоял посреди прочих всенародных гуляк и отсутствующим взглядом следил за сборщиком народной благодарности, пробирающимся по заплёванным арбатским именным – бездарный римейк голливудской звёздной аллеи – булыжникам. Вот уж чего у Рассеюшки не отнять, так это «обезьянничанья» лишнего. А как же! – в Американском Голливуде аллея звёзд! А почему у нас нет? И никто не задумывался, что пусть лучше одни только америкосы спокойно топчут имена своих звёзд грязными башмаками. К чему русским слизывать нелицеприятные манеры и бить себя пяткой в грудь? Хотя наши «звезданутые», то есть, кто купил булыжное место для размещения себя-любимого, не заслуживают большего, как попрать изношенным башмаком его булыжное имя.

Когда сборщик податей оказался рядом, я всё ещё не мог решить для себя: стоит ли положить в шапку денежку? Дело было не в деньгах, а в принципе заработка таким способом. А с другой стороны – почему бы и нет? Ведь любой писатель или поэт, печатая свои опусы, обнажается перед толпой, продаёт не только тело, но кое-что и посущественнее. Почему?

– А помочь собрату по перу вовсе не возбраняется, – вдруг прозвучал над ухом насмешливый голос.

Я лениво покосился и встретился с ухмыляющимися глазами человека, одетого в полукафтан из красной парчи со стоячим высоким воротом, подпоясанный широким зелёным кушаком с кистями. На голове незнакомца красовалась под стать кафтану соболья «боярка». А худощавое гладко выбритое лицо сочеталась с кафтаном примерно как корова с кавалерийским седлом.

В таких праздничных, расшитых золотом полукафтанах ходили сотники стрельцов при Иване Васильевиче. Этот тоже под стрельца-дворянина нарядился? На Пасху? Впрочем, кого только на Арбате не увидишь. Вон, недалеко за этим полукафтанником ещё один ряженый в камзоле с золотыми галунами, а рядом – в меховой кацавейке, какие носили средневековые гранды испанские – третий. У последнего на ногах шёлковые леггинсы и шикарные, мягкой кожи, мокасины с загнутыми кверху носами и пряжками, усыпанными самоцветами. Можно сказать, придворные какого-нибудь Генриха или Людовика. Во всяком случае, таких артистов только здесь можно увидеть, но далеко не всегда.

В пору удивиться хотя бы, но ведь это же Арбат! А, значит, разряженный полукафтанник той же команды, что и выступающие, и камзольный господин, и средневековый гранд – это, на худой конец, какие-нибудь коллеги по выбиванию финансовой дисциплины из праздношатающегося люда.

Будто в подтверждение догадки мужик вытащил из-за спины деревянный размалёванный лоток на широком кожаном ремне через плечо. Книги в нём тесно стояли вперемешку с эстампами, картинами, деревянными ложками и свистульками, берестяными коробочками, желудёвыми монистами, серебряными гривнами.

– Масыга обезетельник тебе офенится. [9]

Я постарался не удивиться этой древнерусской «феньке», бровью не повёл, но любопытно стало, тем более после вещего сна. Да и сон ли то был? Ведь от боли, преследовавшей меня после сна, чуть прямо на возлюбленной тахте не преставился. На всякий случай я взял с лотка несколько лубочных картинок, принялся рассматривать, соображая при этом, нужно ли мне такое знакомство? Ведь ничего с человеком просто так не случается. Пока рассматривал, подошли ещё несколько человек.

– Ой, прелесть какая! – пискнула девушка.

– Сколько стоит? – её друг, видимо, решил тряхнуть мошной на радость подружке.

– Стоит – не воет. По вычуру юсов, – опять забалагурил странный книгоноша.

Потом повернулся спиной к парочке и, наступая на меня как «Титаник» на айсберг, заговорил уже более современным языком.

– Купи, господин хороший, свиристельку-самосвисточку, аль гусельки самогудные. Всё польза душе ищущей, отрада сердцу неспокойному. Ни в каком храме такого товара не отыщешь. А хошь, мил-человек, книжицу редкую из стран заморских да сочинителей тутошних? Почти книгоношу-офенюшку, купи хоть поэмку за денежку. Пушкиным писанную, да не читанную, глаголом не глаголемую. А вот роман Сухово-Кобылинский. Опять жа нигде, окромя меня, не купишь, сгоревший потому как.

– Сгоревший? – меня аж передёрнуло, будто предлагали купить свеженькой, только что заготовленной и аккуратно порубленной мертвечатинки.

– А то как же! – подхватил офеня. – Кто сказал, что рукописи не горят? Горят, ещё как! Горят, синим пламенем, дымным дыменем, что и вкруг не видать, а видать – не угадать. Любит ваш брат огоньком-то побаловаться.

– Какой брат? – я подозрительно глянул на книгоношу.

– Не тот брат, что свят, а тот, что у Царских Врат по тебе рыдат.

Ну, дела! Сухово-Кобылин тоже писатель, только позапрошловековый. Кажется, в конце серебряного девятнадцатого века угодил в тюрьму и ещё при жизни приговорён к четырём годам тюрьмы за мошенничество, связанное с адамантом, за который Сухово-Кобылин сумел получить безвозвратный кредит. Но в тюрьме решил пером побаловаться или занимался писательством, чтобы даром время не терять. Долго ли, коротко ли, только написал Сухово-Кобылин дюжий роман, которому друзья нового писателя, ознакомившись с написанным, прочили гораздо большую популярность, чем «Войне и миру» Толстого. Дело вовсе не в количестве исписанных страниц, а в литературном качестве текста.