Я попытался повернуться набок. Тут же притаившаяся пронзительная боль в позвоночнике проснулась, набросившись на моё тело с видимой и чувственной агрессией. Кажется, ничего не приснилось. Даже строчки, вспыхнувшие в сознании не хуже Нострадамовских катренов на стене Сен-Жерменского подворья посетили больную голову. И я, схватив карандаш, позабыв про боль, принялся усердно записывать то, что иногда приходит в голову. На то она и пустая. А если не запишешь сразу, потом уже ни за что не вспомнишь:

Я внимательно присмотрелся к записанным строчкам, потому как что-то знакомое было в этой необычной «красной» писанине. Так ведь это один из катренов Мишеля Нострадамуса, который мне так хотелось записать ещё там, в странном приснившемся Зазеркалье! Недаром в моей голове они проявились теми же огненными буквами. Неужели всё это не приснилось, не привиделось, не показалось, не поблазнелось, а было в действительности?

Муза поэтов и писателей Эрато видимо только и ждала, когда я вспомню подстрочник предсказания, прочитанный мной на стене храма в Зазеркалье, потому что я снова начал безостановочно писать, но уже не предсказания французского Екклесиаста, а свои, отечественные. Подстрочник предсказания, переведённый Сен-Жерменом на русский язык, запомнился мне так явственно потому, что послужил платформой, толчком для рождающихся в моём сознании размышлений на заданную тему.

Видимо, Сен-Жермен не ошибался, когда утверждал, что я один из избранных. Но свою избранность человек может направить вовсе не по той бесконечной дороге скучного и серого бессмертного прозябания, которым расплачивался граф с завербованными рекрутами. Поэт живёт в невыдуманном мире добра и счастья, счастья и добра, когда гуляют тени по квартире ещё неотгоревшего вчера. Значит, выбрать какие предсказания писать и декламировать уважаемой публике – должен сам поэт-проповедник, не обращая внимания на посулы и уговоры подписать договор! Интересно, а не кровью ли подписывается договор с уважаемым графом?

Но «проповеди», ложившиеся на бумагу, оттолкнувшись от мрачно-красного предсказания француза, совсем не походили на какие-нибудь сонеты или оды. Это были уже мои предсказания, следуя которым человек может найти для себя что-то реальное. В первую очередь надо будет ознакомить с написанным мою Единственную, мою Неженку-нежную. У неё отменные вкус и чутьё, поэтому первым делом необходимо послушать её мнение.

Кстати, но где же она, моя Ксюша? Я быстренько схватил мобильник и судорожно набрал номер. О, как долго работает поиск в «Билайне!», умереть можно!

Наконец, после двух длинных, нескончаемо длинных гудков на той стороне кто-то нажал кнопку приёма.

– Алло, алло! Вы меня слышите? Слышите? – зачастил я.

Тут же трубка ответила до боли знакомым, нежным и желанным голосом:

– Да, я тебя слышу… или вас? Слушай, мы опять на «вы»? Ещё не надоело ссориться?

Это был её голос, моей любимой, моей ненаглядной! И по тону, каким она мне ответила, чувствовалось, что мы скоро встретимся, помиримся, и никогда больше не будем не то, чтобы ругаться, а даже обижать друг друга.

– Ксюха, послушай, – перебил я. – Как здорово, что ты здесь, в этом мире!

– А где же мне надо быть? – удивилась она. – Или ты меня уже успел похоронить, и даже поминки справил?

– Слушай, – не отставал я. – Мне очень надо тебя увидеть. Прямо сейчас.

Сможешь ко мне приехать?

– Зачем?

– Хочу у тебя прощения попросить за всё, что я натворил или собирался натворить. Я не хочу с тобой ругаться… Никогда, никогда!

– Правда? – недоверие ещё сквозило в её голосе.

– Не веришь – спроси у меня, я врать не буду! Потом…

– И что же будет потом?

– Потом, я соскучился очень, понял строчку «с любимыми не расставайтесь», – принялся объяснять я. – И хочу тебе стихи прочитать.

– Признание в любви? – усмехнулась Ксюша. – Как на тебя это не похоже.

– Признание? Нет, у меня сейчас получилось нечто другое, но хочу, чтобы ты не просто услышала или прочитала мои вирши, а хочу знать твоё мнение, потому что ты не станешь делать снисходительных реверансов, а скажешь, что плохо, что хорошо без обиняков. Это для меня сейчас очень необходимо, – попросил я.

– Хорошо, – согласилась Ксения. – Скоро буду.

– Жду с нетерпением и волнением в крови! – я бросил телефон на стол, снова взял листок и принялся перечитывать написанное.

Вместе с эпиграфом Нострадамуса это могло оказаться даже гламурно. Этакое новое в старом, то есть старое в новом: