Анализируя эту историю, Феррис справедливо замечает, что в своем очерке Фрейд «проигнорировал истинно фрейдовское значение этого эпизода: он постоянно возвращался на эту улицу, потому что хотел посетить бордель».

Версия эта выглядит правдоподобной. Судя по всему, «итальянские богини», которые то и дело встречались Фрейду в Триесте, были не кем иными, как местными проститутками; «акушерские услуги» куда чаще сводились к проделыванию абортов, чем к родовспоможению, и разлитый по портовому городу сладкий запах разврата пьянил Фрейда. Возможно, не раз и не два он подумывал о том, чтобы посетить публичный дом, даже уже направлялся туда, но внушенная ему с отрочества мысль, что пользоваться покупной любовью аморально, вновь и вновь останавливала его.

Если это было именно так, то в этом опять нет ничего оригинального. Великий еврейский писатель Исаак Башевис-Зингер рассказывает в своих воспоминаниях, как в юности он, испытывая невыносимый сексуальный голод, несколько раз приближался к борделю, отдалялся от него, затем все-таки решился войти, но только для того, чтобы тут же в панике, не разбирая дороги, бежать из объятий проститутки. Думается, подобная реакция была вообще свойственна воспитанным на книгах молодым людям из интеллигентных семей, однако еврейским юношам — в особенности.

Но именно потому, что выводы, часто делаемые Фрейдом на основе анализа своей личной жизни, оказывались достаточно типологическими, его теория и завоевала такую популярность.

«Для образованного молодого человека с парой флоринов в кармане посещение проститутки было достаточно обычным делом, так что, противостоя этому искушению, Фрейд продемонстрировал свою прекрасную самодисциплину. Я думаю, что он гордился этим достижением в тот душный летний день, когда солнце стояло над крышами, а на лестнице виднелась женская тень. И все-таки он хотел бы поступить иначе» [60] , — пишет Пол Феррис.

На самом деле перед нами — хорошо знакомая сексологам ситуация внутреннего конфликта, который в случае регулярного повторения неизбежно ведет к возникновению невротического состояния. Признаки этого состояния опять-таки легко просматриваются во многих поступках и в самом образе мышления Зигмунда Фрейда.

Усиленные занятия наукой, помимо всего прочего, были и явной попыткой сублимации мучившего Фрейда сексуального желания. Но так как сама психология человека такова, что удовлетворение потребностей одной группы никогда не компенсирует до конца неудовлетворенные потребности другой, то нам остается только догадываться, как это желание сжигало юного Фрейда, невольно подводя его к мысли, что оно-то и является самым главным и определяющим — по меньшей мере для каждого мужчины.

Между тем его научные штудии в Триесте были с одобрением встречены профессором Клаусом, и в сентябре 1876 года он получает новый грант для продления работы в Триесте. В 1877 году на основе результатов своих изысканий в Институте зоологических исследований Фрейд сделал доклад «Наблюдение строения и тонкой структуры дольчатого органа угря, который рассматривается в качестве его яичек». Этот доклад, по-видимому, и стал его первой научной публикацией. «Никто, — утверждал в этой работе Фрейд, — еще никогда не видел яичек угря».

«Эта формулировка, — пишет Роже Дадун, — как станет ясно впоследствии, была отправной точкой всех важнейших аналитических исследований Фрейда: применяя точные научные методики, увидеть в области сексуального то, что было тайной». Впрочем, Дадун тут же сам и признает спекулятивность этой мысли, относя ее к области «словесной алхимии».

В том же году Фрейд приступает к учебе и практическим занятиям на кафедре физиологии профессора фон Брюкке и накопленный в Институте зоологических исследований опыт помогает ему быстро войти в число любимых студентов этого выдающегося ученого.

Как и Карл Клаус, глава Института физиологии Эрнст Вильгельм Риттер фон Брюкке (1819–1892) был убежденным, воинствующим материалистом. Он разделял идеи Гельмгольца и других позитивистов того времени о том, что в обычном организме действуют те же силы и процессы, что в физике и химии, и задача ученого — постичь их.

«Колючий» в общении, не терпевший сантиментов, он одновременно был символом научной добросовестности, тем самым образцом подлинного ученого-естествоиспытателя, который выстроил в своем воображении юный Зигмунд.

Подпав под строгое обаяние фон Брюкке (об «ужасных голубых глазах» которого он будет вспоминать потом в «Толковании сновидений»), Фрейд стал делать всё, чтобы понравиться новому кумиру. Демонстрируя рвение к науке, он задерживался в лаборатории после занятий и в итоге добился своего: любимый профессор поручил ему самостоятельную исследовательскую работу. Работа эта заключалась в исследовании нервных окончаний в позвоночнике миног, и Фрейд постарался доказать, что он владеет искусством препарирования образцов и может часами просиживать над микроскопом. Работа увлекает его, но куда важнее работы для него — ловить на себе одобрительные взгляды фон Брюкке.