раздвижную кровать. Фанерная, тонкая, как картон, стена, дрожала от песен и криков. За стеной играли в карты.

Пение и гитара затихали по-видимому тогда, когда всех увлекала карточная игра.

— Алеша возьми полтоном ниже! — как в бочку гудел мужской, пропитой голос и такой же хриплый и

пропитой женский голос вторил: “Дуська, сдавать. Сдавай, зануда…”

— Как вы можете здесь жить? — спросил Александров.

Печерский подвинул гостю табурет и присел на кровать.

— Приходится. А вы как живете?

— Под Москвой. Два часа сорок минут езды. Вот только не знаю, как теперь выберусь. Последний поезд

в одиннадцать, а завтра в восемь надо быть в городе.

— Полагаю, что вы заночуете у меня. Хотя, сами видите…

— Спасибо. Так всю ночь и будет?

— Так. К утру, пожалуй, передерутся.

— Неужели нельзя устроиться получше? — внезапно раздражаясь спросил Александров.

— В моем положении нельзя. Здесь люди, в случае чего, подходящие.

— В случае чего?..

— Хотите коньяку? — предложил Печерский; Александров молча отказался и тогда Печерский налил

себе чашку, вынул из кармана яблоко, выпил до дна коньяк и закусил яблоком.

— Наивный вы человек, — сказал он, — чудак человек. За мной же слежка.

— А… — еще не догадываясь протянул Александров, — и давно?

— Не особенно. С неделю. Помните, мы с вами встретились на Цветном? С того дня.

— Именно с того дня?

— Именно с того дня.

— Вы как будто этим хотите сказать…

— Ничего не хочу. Плохой коньяк в Сесесерии. Нельзя сравнить с французским. Помните?..

Печерский снова налил, выпил, щелкнул языком и рассмеялся.

— Павел Иванович, — вдруг мрачно и злобно сказал он, — а вы ведь меня обманули.

— Послушайте, Печерский…

— Вы меня обманули! — выпив до дна коньяк, почти закричал Печерский. — На Цветном бульваре вы

мне солгали.

— Послушайте, вы…

— Вы мне солгали, — упрямо повторил Печерский, — На Цветном бульваре я спросил вас: “Вы

решились? Значит, вы решились?” Вы ответили: “Да, я решился”. Вы помните?

Александров открыл рот, но крики за стеной заглушили его.

— Лысый, чорт! Лысый!

— Ни хрена!

— Банко!

— Я сказал, — вспомнил Александров. — Да, я именно так и сказал. “Я решил”, то есть, я решил

вернуться, решил вернуться и работать. Честно работать.

За стеной кого-то ударили по руке. “Фрайер, не тронь карту!” Вопли и хохот опять заглушили

Александрова.

— Полковник Александров, вы передернули! — вдруг закричал Печерский.

— Хотя вы и пьяны, но, сударь, я вам не советую…

— Я немного выпил, но вы должны меня понимать. Я не сплю ни минуты третьи сутки. За мной слежка,

— шопотом, как бы в бреду, продолжал Печерский. — И, чорт его знает, кто следит!.. Свои ли, чужие? К

“Станиславу я не пошел и не пойду. Ну его к чорту! Сегодня я был в одном доме, в квартире одного инженера,

он пришел туда следом за мной. Вы меня понимаете?

Он снова налил коньяку и жадно выпил и со стоном выговорил:

— Можно сойти с ума…

— Не понимаю. Следят, ну пусть следят. Раз за вами ничего нет, раз вы чисты, чего же вам бояться? — с

некоторым сочувствием сказал Александров. — Ну, возьмут. Возьмут и выпустят. Насколько я понимаю, вы

здесь легально?

Печерский не ответил. Он сидел на кровати, обхватив колени, мигая красными припухшими веками.

Вдруг он рассмеялся.

— Господин Александров, послушайте. Вы притворяетесь или вы идиот…

— Да ну вас к чорту!.. — Александров взял фуражку.

— Погодите, — удержал его Печерский. — Погодите. Слушайте. Вы должны выслушать, чтобы все было

ясно. Вы говорите — легально. Не верю, чтобы вы забыли ту ночь в Париже и разговоры с Мамоновым.

— В Париже с Мамоновым? Я надеюсь, это не серьезно… Ночью, в ночном кабаке, за рюмкой ликера…

Не может быть… Это — сумасшествие.

— Почему не может быть?

— Да что вы слепой, что ли? Вы же три недели в Москве, в России!

— Начнем, как говорится, “аб ово”, “товарищ” Александров, — почти спокойно сказал Печерский. — Вы

считаете нормальным, чтобы я, русский офицер, русский по вере, по крови и по рождению, укрывался со всякой

сволочью, в воровской малине…