— Здравствуй, тятя. Что это ты так рано?

— За дровами поехал… Ну, рассказывай, как живешь тут, девка.

— Слава Богу, живу.

— А я дай, думаю, заеду, погляжу, как вы тут управляетесь. Угости-ка меня чайком. Погреюсь да поеду.

Пока Епифан пил чай, вернулись с водопоя старики. Они загнали скот во дворы и оба зашли в козулинское зимовье. Вместе с ними забежала черная небольшая собачонка и улеглась у порога, умильно поглядывая на стол, где на самом краю лежала булка хлеба. Роман притаился. Эта пустолайка была теперь для него опаснее целой стаи волков.

— Ну, как, не замерзли еще, божьи прапорщики? — спросил Епифан стариков.

— Пока ничего, Бог милует… А морозы и впрямь несусветные. Прорубь нынче за ночь так заросла, что едва продолбили.

— Погрей и нас, Дарья, чайком, — попросил старик Козулин и, прокашлявшись, обратился к Епифану: — Что в поселке, Епиха, новенького?

— Новостей целый ворох… Сегодня ночью Ромашку Улыбина ловили.

— Да разве он живой?

— Живой, мать его в душу! Заявился откуда-то домой. Мылся в бане, а его Никула Лопатин углядел. А у Никулы язык что осиновый лист — во всякую погоду треплется. Сболтнул бабе, а та и пошла звонить. Узнал об этом Сергей Ильич — и к атаману… Заставили идти того арестовать Ромашку… Семь человек ходили к Улыбиным. Пятеро в избу кинулись, а двое у крыльца остались. А Ромашка, он не дурак. Он, оказывается, в сенях за дверью стоял. Как те пробежали мимо него в избу, он и махнул на улицу. Арсюху Чепалова с ног сбил, а у Пашки Бутина медвежья хворость приключилась. Пока Арсюха подымался, он ведь тоже тетеря добрая, Ромашка во дворы сиганул. А там его ищи-свищи. Стреляли в него, да не попали.

— Какой молодчага парень-то, — похвалил Романа старик Мунгалов. — Ведь совсем вьюноша, а гляди ты каков — от семерых ушел. Весь в деда. Дед у него в молодости тоже беда проворный был. Только я да покойный сват Митрий и могли устоять супротив него.

Старик Козулин пожалел Романа:

— Куда он, бедняга, в такую стужу денется? Все равно, однако, поймают.

— Ежели домой сунется, — сразу изловят. За домом крепко доглядывают. А прийти он должен. Захочет коня своего взять.

— Без коня, конечно, человек он пропащий.

— Коня ему теперь воровать надо. Того, на котором он приехал, в станицу отвели.

Огорченный этой вестью, Роман неосторожно пошевелился в своем убежище. Собачонка учуяла его и зарычала. Потом забежала под нары, принялась лаять. Совсем близко от Романа сверкнули ее глаза. Вот-вот она могла схватить за ногу, и он решил, что все пропало. Епифан удивленно сказал:

— На кого это она брешет?

— Крысу, должно, учуяла, — сказал старик Козулин, а Дашутка поддержала его:

— Сегодня утром я двух крыс видела. Расплодилось их столько, что ничего доброго под нары нельзя положить.

Собачонка лаяла все громче, все злее. Один из стариков глубокомысленно заключил:

— Должно быть, прижучила крысу в уголок, а взять боится. Пустолайка проклятая.

— Да вытури ты ее, Дарья, к черту! Совсем оглушила.

Дашутка схватила клюку, принялась бить собачонку и два раза по ошибке задела Романа. Собачонка с жалобным визгом выскочила из-под нар. Епифан раскрыл дверь и пинком выбросил ее из зимовья. А Роман потирал ушибленный бок и ждал, что будет дальше.

— Ну, отогрелся, поеду, — сказал Епифан, надел шапку и рукавицы и вышел из зимовья. Следом за ним ушел к себе старик Мунгалов. Немного погодя поднялся и старик Козулин, сказав Дашутке, что идет поправлять городьбу в овечьем загоне. Дашутка проводила его и с раскрасневшимся лицом заглянула под нары.

— Живой еще?

— Живой, только взмок весь.

— Давай выходи. У меня щи сварились, покормлю тебя щами… А я тебя клюкой не ударила?

— Нет, — соврал Роман, вылезая на свет божий. Дашутка вытащила из печки горшок, налила Роману миску щей, а сама стала смотреть в окошко, чтобы предупредить его, ежели появится старик. Соскребая со стекла узорный иней, с плохо скрытой заботой спросила:

— Что теперь делать будешь?

— И сам не знаю. Без коня я все равно что без ног. Пойду, видно, коня добывать.

— В такую стужу, да в твоей лопоти… Нет уж, поживи-ка лучше день-другой у меня под нарами.

— С тоски умру.

— Не помрешь, — рассмеялась Дашутка, — а там что-нибудь сообразим.

Вечером, когда старика снова не было в зимовье, Роман сказал Дашутке, что он ночью уйдет.

— Как хочешь, не удерживаю. Только подумай, куда идти-то тебе? Ведь погибнешь.

— Можешь, и погибну, только под нарами торчать мне совестно.

— Нашел чего стыдиться… Ты потерпи, я обязательно что-нибудь придумаю ради старой дружбы.

Старик вернулся на этот раз с надворья расстроенный.

— Беда, девка, — хрипло говорил он. — Ночью большой буран будет, а у нас Пеструха совсем натяжеле. Вот-вот отелится. Ежели случится это нынешней ночью, можем теленка загубить. Прямо не знаю, что делать.

Дашутка, подумав, сказала, что корову можно на ночь завести в пустое зимовье. Старик ответил, что делать это неудобно — зимовье чужое.

— Да что ему сделается, зимовью-то, — убеждала его Дашутка. — Настелим подстилки побольше, а убирать за Пеструхой я сразу буду.