Шрифт:
— Убей меня, расшиби мою подлую голову!.. Не могу я глядеть на тебя. Все нутро у меня переворачивается.
Роман поглядел на его искривленное мукой лицо, на корявые работницкие руки, и ему стало жалко его. Он нашел в себе силы, чтобы сказать:
— Ладно… что прошло, того не воротишь. Спасибо, что хоть совсем не угробил… Вижу я, как совесть тебя мучает. Теперь небось таким дураком не будешь.
— Да расшиби меня громом… — Голос Юды рвался, в глазах блестели слезы. Роман протянул ему руку.
— Вот тебе мои пять… давай забудем, что было, и никому ни слова. Не хочу, чтобы люди тебя чурались.
Юда не взял его протянутой руки, но припал головой к нему и заплакал, как ребенок.
— Спасибо, Ромка, спасибо… Понял ты меня, никогда я, паря, этого не забуду. На муки пойду, на смерть, а не забуду, — и, взяв его руку, сдавил ее своими шершавыми ладонями.
IX
Накануне троицына дня Каргин досевал гречиху в логу у Волчьей сопки. Под вечер, усталый и довольный, возвратился в поселок.
Дома, еще в воротах, от жарко натопленной бани пахнуло на него распаренными вениками. На резном крыльце уже дожидалась его и ребятишек Серафима в белом переднике, со стопкой свежевыглаженного белья в руках. Не входя в дом, снял он пыльную обувь на нижней ступеньке выскобленного дожелта крыльца и босой пошел в баню.
После бани долго сумерничал на крыльце у остывающего самовара. Полоска зелено-розовой зари потухла над серыми силуэтами сопок. В теплой тьме шумно вздыхали под ближней поветью коровы, в сарае устраивались на нашестах куры. Зотька отвязывал стоявших у коновязи лошадей, чтобы вести их на выгон. В это время залаяли у ворот на кого-то чужого собаки. Каргин обернулся на лай и сразу весь внутренне сжался, помрачнел: от ворот вразвалку вышагивал Кушаверов. Он был в своей неизменной кожанке, с маузером на боку. Его сопровождал недавно выбранный поселковым председателем Северьян Улыбин. Они подошли к крыльцу, поздоровались. Каргин пригласил их в дом, но Кушаверов сухо процедил сквозь зубы:
— Некогда нам рассиживаться, я к тебе не в гости, а по делу. К следующей субботе ты должен доставить в Орловскую пять пудов сухарей.
— Это с какой же стати? — задетый его начальническим тоном, спросил Каргин. — Я тебе, кажется, не поставщик сухарей.
— Сухари нужны не мне, а Красной гвардии. Наша станица обязана доставить их на фронт триста пятьдесят пудов. Понятно?
— Понятно. Только я-то здесь при чем? Красную гвардию я содержать не обязывался.
— Станичный совдеп постановил обложить этой повинностью богатых и справных казаков. Думаем, что от этого ваш брат не обеднеет, — усмехнулся Кушаверов и, подняв голову, строго закончил: — Так вот, будь любезен выполнить распоряжение совдепа.
— А если не выполню, тогда что будет? Я ведь не богач, чтобы сухарями-то разбрасываться.
— Тогда посажу на высидку и заставлю сдать сухарей в три раза больше. Прибедняться тебе нечего. Ежели ты не туз, то и не шестерка.
— Так, так, — наливаясь злостью, произнес Каргин. — Командуешь, значит, Кушаверов?
— Ладно, хватит. Долго разговаривать с тобой мне некогда. Все тебе ясно? — пристально снизу вверх оглядел его Кушаверов своим единственным глазом и, не прощаясь, пошел от крыльца. Северьян, желая показать Каргину, что он здесь ни при чем, развел руками, постоял и пустился догонять Кушаверова.
Только они ушли, как заявился возмущенный Платон. Красный после бани, в исподней бязевой рубахе, перелез он прямо через забор из своей ограды и угрюмо осведомился:
— Ну, были гости?
— А ты что думал, что ты один у них, как бельмо на глазу! — закричал на него Каргин. Раздувая усы, он стукнул кулаком по столешнице. Стоявшая на столе свеча в медном подсвечнике опрокинулась и погасла. Каргин нагнулся, нашарил под столом свечу и, зажигая ее, потише сказал: — Дожили, брат… Ходит всякая сволочь, власть свою показывает, а мы — терпи. И где это атаман Семенов запропастился? Приходил бы скорее…
Когда повезли в Орловскую сухари, Каргин увидел, что с ним Кушаверов обошелся еще довольно милостиво: вез он свою разверстку всего в трех мешках, а другие везли ее на двух и даже на трех телегах. От этого стала меньше его обида на Кушаверова. А когда в голове обоза узнал шагающих за подводами попа и дьякона, окончательно пришел в хорошее настроение. «Всех, холера, под свой номер подстриг», — подумал про Кушаверова без прежней злости. У Орловского хребта, спрыгнув с телеги, догнал он Сергея Ильича, Платона и Архипа Кустова. Они шли по дороге все в ряд, и Сергей Ильич насмешливо спрашивал у Платона:
— Ну, буржуй, с чем сухари-то готовил? С сахаром да с маслом небось?
— С мышиным пометом, вот с чем, — ответил и зычно расхохотался Платон.
— А ты, Архип?
— А я затхлую муку на сухари-то пустил. Я ее три года никому продать не мог, нынче выбрасывать собирался, так что убыток у меня небольшой. С моих сухарей комиссары жиру не нагуляют.
— Ну, значит, я тебя переплюнул, — похвастался тогда Сергей Ильич. — Я свои толченым стеклом сдобрил. Только, чур, не болтать об этом…