У одной из палаток сидел и сушил над костром рубаху немолодой боец с забинтованной рукой на перевязи. Василий Андреевич и Роман подошли к нему, поздоровались. Он вскинул на них глубоко запавшие слезящиеся от дыма глаза и равнодушно откликнулся на приветствие вялым баском. Василий Андреевич спросил, что происходит у них в отряде.

— Буза идет, — безнадежно махнул здоровой рукой боец, опуская на колени рубаху. — Чуть свет принялись митинговать и все не могут кончить. Вздумали новых командиров выбирать, да никак не найдут таких, чтобы всем по душе пришлись.

— А ты что же не митингуешь?

— Мне теперь это ни к чему. Мне теперь все яковы одинаковы. Отвоевал я свое! Сижу да вот думаю, как дальше жить буду. С одной рукой не шибко развернешься, а у меня шесть человек детей — мал мала меньше.

— Ну, если разобьем Семенова, с голоду не умрешь! Советская власть и тебе поможет, и детей твоих на ноги поставит. А что у тебя с рукой? Может быть, ее можно еще вылечить?

— Где уж вылечишь, ежели три пальца оторвало! Новых-то ведь не сделают. А вы, товарищок, дали бы мне закурить.

Роман поспешно вытащил из кармана кисет и щедро угостил бойца махоркой. Поговорив с ним, пока он с помощью зубов свертывал себе одной рукой цигарку, Василий Андреевич отправился к митингующим. Роман последовал за ним.

Решительным шагом Василий Андреевич подошел к толпе. Никто из бойцов не обратил на него никакого внимания. На телеге, заменявшей трибуну, стоял в это время мордастый и большеротый детина с начесанным на правый глаз вьющимся русым чубом. Размахивая коричневыми от загара кулачищами, он надсаживался в крике:

— Хрен редьки не слаще! Вихров плох, а Митрошка Шеломин еще хуже. Он до ста считать не умеет, а его хотят командиром сделать. Такой накомандует!.. Живо всех погубит. Уж если приспичило нам нового командира выбирать, так выберем Белошапкина, у него хоть голос командирский, зычный, что твоя труба.

— Катись ты со своим Белошапкиным!..

— Нашел кого подсовывать. У него только один голос и есть, а если хватить под шапкой, с семью собаками ума не найдешь! — закричали бойцы, стоявшие впереди Василия Андреевича и Романа. Тотчас же на них напустились другие, которые были за Белошапкина, и вспыхнул невообразимый гвалт.

Шум продолжался до тех пор, пока чубатый детина не убрался с телеги и на ней не появился новый оратор. Это был почти квадратный здоровяк, необычайно спокойный и самоуверенный. Круглое лицо его, обрамленное седоватыми баками, было мужественным и красивым. Начал он с того, что всех обругал. Его, по-видимому, хорошо знали и относились к нему с уважением. На ругань его не обиделись, а с готовностью замолчали и стали ждать, что скажет он дальше.

— Ну, чего вы орете, как свиньи перед дождем? Чего, я вас спрашиваю? Так мы этот базар сроду не кончим. Приехали мы на войну, а не на свадьбу, и нечего жаловаться, что вместо вина свинцом угостили. Тут до меня один, у которого чуб кандибобером, вроде как бы обижался, что у Семенова пушки и пулеметы, а у нас берданки с дробовиками. Об этом мы знали еще тогда, когда на фронт ехали. Так чего же теперь жаловаться на это? Не жаловаться надо, а винтовки и пулеметы себе в бою добывать и не бегать, как бараны, от каждого выстрела. Виним мы теперь своих командиров, всех собак на них вешаем, а ведь затевали они атаку с нашего согласия. Все мы за нее голосовали. Давайте лучше не командиров менять, а насчет порядка подумаем.

— А ведь он, холера, верно говорит! — сказал стоявший рядом с Романом боец. Точно такие же возгласы раздались во всех концах, и хотя вслед за этим снова вспыхнули крики и споры, но уже было очевидно, что в настроении бойцов произошел перелом. Василий Андреевич решил воспользоваться этим и начал энергично проталкиваться к телеге. Роман с замирающим сердцем следил за ним.

— Это кто такой? — спросил у него сосед слева.

— Помощник Лазо. Правая его рука!

— Да ну? — удивился боец и моментально передал эту новость дальше. Пока Василий Андреевич пробивался к телеге, весть о его приезде облетела большую часть отряда, и люди с нетерпением ждали, когда появится на телеге человек, историю которого знали многие из них.

Сильным и ловким движением поднялся Василий Андреевич на телегу, выпрямился и поднял руку.

— Товарищи! Я помощник командующего фронтом. Только что я добрался до вас. Я знаю все, что произошло. Многих товарищей недосчитываетесь вы сегодня в своих рядах. За дело народа, за власть Советов сложили они свои головы. Почтим же их память, товарищи! — И он сорвал с головы фуражку.

Растроганные его словами, обнажили бойцы головы и застыли в молчании. В каждом из них встрепенулось сердце, и редкий не пережил в эту минуту возвышающих человека чувств.

— Товарищи красногвардейцы! — оборвав тишину, поднял Василий Андреевич правую руку и заговорил, не напрягая голоса: — Долгое время мы шли вперед, не встречая серьезного сопротивления. Разбитые под Оловянной и Ключевской семеновцы панически отходили к границе, и многим тогда казалось, что мы легко и быстро покончим с ними. Но это было опасным просчетом. В этом вы убедились на собственном горьком опыте. Тавын-Тологой оказался слишком крепким орешком. Его с налета не раскусишь. По данным нашей разведки, на этой сопке установлено шесть батарей полевых и горных орудий и больше пятидесяти пулеметов. Защищают ее офицерские роты особого маньчжурского отряда и рота переодетых в русскую форму японских солдат. Сидят они в траншеях, прикрытых проволочными заграждениями, фугасами и волчьими ямами.